Цитаты из книги «S.N.U.F.F.»

А зачем им это надо? – спросил он. – Чтобы на символическую прокси-элиту, составленную из извращенцев, пролился дождь максимальных преференций, и реальная тайная элита испытала криптооргазм по доверенности. Это же очевидно. – Что ты несешь? – сказал Дамилола сердито. – По-твоему, все эти люди вокруг, которым небезразлична судьба пупарасов… – Всем вокруг глубоко безразлична судьба пупарасов и прочих говноедов, – перебила Кая, глядя почему-то на Грыма. – Просто люди трусливы, и все время лижут то воображаемое место, через которое, по их мнению, проходит вектор силы и власти. А реальная власть в демократуре никогда не совпадает с номинальной. Полный произвол элиты в выборе объектов ритуального поклонения и делает возможным криптооргазм по доверенности. Дамилола взял Каю за ухо двумя пальцами. – А ну-ка заткнись, – велел он. – Говори, где ты все это вычитала?

Грыму безразличны были их чувства, потому что он перестал понимать, каким образом оркская зависть может трансформироваться в его счастье.

Другая возможность, которую давал маниту, была куда важнее. Теперь он мог смотреть полностью любые снафы – без всякой военной цензуры и оркского духовного надзора. Он выяснил наконец, что значит это слово, о смысле которого умалчивала даже «Свободная Энциклопедия», не говоря уже о школьных учебниках. Помогли экранные словари. Сокращение «S. N. U. F. F.» расшифровывалось так: Special Newsreel/Universal Feature Film Это можно было примерно перевести как «спецвыпуск новостей/универсальный художественный фильм», но были и другие оттенки значения. Например, выражение «Universal Feature Film» в древности означало «фильм студии «Юниверсал», и только позже стало употребляться в значении «универсальное произведение искусства». Слово «universal» имело также религиозные коннотации, связанные со словом «Вселенная». Но в это Грым пока не лез. Косая черта в расшифровке называлась «жижик» в честь какого-то легендарного европейского мыслителя. Она, как объяснял словарь, разделяла частное и общее, которые дополняли друг друга. Этот «жижик» нес, похоже, чуть ли не большую смысловую нагрузку, чем сами слова. Посвященная ему статья в экранном словаре была набрана мелким шрифтом для умных и называлась: Дихотомия «special-universal» как Инь-Гегельянь.

Дело было не в физическом удовольствии, конечно – оно сводится к механическим спазмам, к простому чихательному рефлексу, перенесенному в другие зоны тела, и повышенный интерес к этому зыбкому переживанию уместен только в раннем пубертатном возрасте. Если разобраться, никакого удовольствия в так называемом «физическом наслаждении» на самом деле нет, его подрисовывает задним числом наша память, состоящая на службе у инстинкта размножения (так что называть ее «нашей памятью» – большая наивность).

– Ты когда-нибудь думал, – заговорщическим голосом спросила Кая, – почему мировая олигархия так выпячивает права половых извращенцев? Такого смелого разговора Грым не слышал даже в оркской казарме. – Нет, – сказал он, широко открыв глаза. – А почему? Потому что они сами извращенцы? – Дело не только в этом, – ответила Кая. – Власть над миром принадлежит финансовой элите. Кучке мерзавцев, которые ради своей прибыли заставляют всех остальных невыразимо страдать. Эти негодяи прячутся за фасадом фальшивой демократуры и избегают публичности. Поэтому для актуализации наслаждения им нужна группа людей, способная стать их скрытым символическим репрезентатом в общественном сознании… Я понятно говорю? Грым неуверенно кивнул. – А зачем им это надо? – спросил он. – Чтобы на символическую прокси-элиту, составленную из извращенцев, пролился дождь максимальных преференций, и реальная тайная элита испытала криптооргазм по доверенности. Это же очевидно.

Клип был лишен особых ухищрений – по темной сцене прохаживался молодой человек в пиджаке и пел что-то непонятное, время от времени бросая на зрителя многозначительный взгляд какаду, гипнотизирующего свою самку. Текст песни в церковноанглийском переводе плыл по нижней части экрана. Как следовало из титров, певца звали Serge Gainsbourg, а песня называлась «La Chanson de Prévert».

У нее был пряник. И каждый отказ в этом прянике был для меня равносилен удару кнутом.

Но это очень упрощенный рассказ. Все произошло не за один день. И главную роль, конечно, сыграла религия Маниту, которую принес людям Антихрист. Религия, соединившая древние прозрения человечества с последними открытиями науки. Снаф – это прежде всего религиозное таинство. Именно из-за него нашу веру иногда называют мувизмом. – Понятно, – сказала Хлоя. – А на чьей стороне воевали орки в той большой войне? – Орков придумали потом. – Не завирайся, – нахмурилась Хлоя. – Как можно придумать целый народ? Древнейший народ? – Придумали не ваши тела, – ответил дискурсмонгер, – а вашу культуру и историю. В том числе и ваше представление о том, что вы древнейший народ. – А зачем… – начал было Грым, но остановился. – Ага… Кажется, понимаю. Для снафов нужен был постоянный враг? – Не то чтобы настоящий враг. Скорее, отвратительный и гнусный во всех проявлениях противник. Но не особенно сильный. Чтобы с ним никогда не было серьезных проблем…

– А сколько людей погибло? Человек только усмехнулся. – Легче сосчитать тех, кто выжил. Совсем мало, в основном в офшарах. Но люди хорошо запомнили, что войны начинаются, когда кино и новости меняются местами. И уцелевшие решили объединить их в одно целое, чтобы подмены не происходило больше никогда. Люди решили создать «киновости» – универсальную действительность, которая единой жилой пройдет сквозь реальность и фантазию, искусство и информацию. Эта новая действительность должна была стать прочной и постоянной. Настоящей, как жизнь, и настолько однозначной, чтобы никто не смог перевернуть ее с ног на голову. В ней должны были слиться две главные энергии человеческого бытия – любовь и смерть, представленные как они есть на самом деле. Так появились снафы – и началась постинформационная эра, в которую мы живем.

Появилась другая проблема. Когда они смотрели кино, им все сложнее становилось «suspend belief» – «отбросить уверенность». Они даже на время не могли забыть, что все фильмы на самом деле рассказывают одну и ту же историю – как шайка жуликов пытается превратить ссуженные ростовщиками триста миллионов в один миллиард, окуная деньги в сознание зрителей. Эта суть проступала сквозь все костюмы и сюжеты, сквозь все психологические и технические ухищрения магов древности и все спонсируемые ими критические отзывы, и в конце концов полностью вытеснила все иные смыслы. Но это случилось не потому, что изменились фильмы. Изменилась жизнь. Главный персонаж кино – одинокий герой, пересекающий экран в погоне за мешком маниту, – перестал выражать мечту зрителя, ибо такая мечта сделалась недостижимой. Он стал просто карикатурой на своих создателей. Кино все еще приносило деньги, но перестало влиять на сердца и души. Так же, как и новости.