Глава 3: Чекушка в рюкзаке

Солнце било в глаза сквозь редкие кроны тополей, и Глеб зажмурился, переворачиваясь на лавке. Спина затекла, шею свело – спать на голых досках организм отвык за те годы, которых, как выяснилось, не было. Или были.

Он сел, свесив ноги, и долго смотрел на свои ботинки. Сырые, грязные, в засохшей бордовой каше – то ли борщ, то ли грязь, то ли кровь. Память ворочалась где-то в затылке тяжелым, не желающим просыпаться зверем. Вчера… или не вчера… был Колян. Точно был. Или не точно? Какая-то хата, бутылка, селедка на газете. А до этого – двор, пацан с мелом, бабка с тележкой. А до этого – дверь. Чужая дверь с родным номером. И Вера за спиной у мужика в майке.

Глеб провел ладонью по лицу, будто пытаясь стереть наваждение. Ладонь была шершавая, колючая – небритая уже несколько дней. Или лет. Он сунул руку в карман, нащупал паспорт. Вытащил, раскрыл. Фотография смотрела чужими глазами. Прописка – та самая, тринадцатая квартира.

Он закрыл паспорт и уставился в пустоту.

Идти больше некуда. Не к Коляну же, который то ли был, то ли нет, в ту хату, где чавкала женщина и висел календарь две тысячи двадцать второго года. Вера – единственная зацепка за нормальную жизнь. Даже если та жизнь теперь с другим. Хотя бы в долг попросить. Хотя бы объяснить. Хотя бы посмотреть в глаза.

Глеб поднялся. Ноги гудели, но слушались. Он пошел через двор, мимо сломанной скамейки, мимо подвала с кирпичной кладкой, мимо ларька, где девушка красила ногти и не знала никакого Толика. Солнце поднималось выше, день обещал быть теплым. Ранняя осень, или позднее лето, или что там сейчас – Глеб не знал. Он знал только, что надо идти.

Подъезд пахнул кошками и хлоркой – убирали недавно. Лифт не работал, и Глеб пошел пешком, держась за перила, считая ступени. Первый. Второй. Третий. Четвёртый. Площадка знакомая до каждой царапины на стене, до каждого пятна на полу. Дверь тринадцатая. Дерматин, цифры криво прикручены.

Глеб постоял, собираясь с духом. Нажал кнопку звонка.

Тишина. Он позвонил еще раз. Потом шаги. Неуверенные, медленные. Щелчок замка.

Дверь открылась.

Вера стояла на пороге. В халате, накинутом на плечи, с мокрыми волосами – только из душа. Лицо ее, когда она увидела Глеба, изменилось так быстро, что он не успел проследить все фазы. Сначала удивление – широко раскрытые глаза. Потом недоверие – она моргнула, будто проверяя, не мерещится ли. Потом боль – губы дрогнули, сжались в нитку. И наконец гнев, который прорвался наружу не криком, нет – страшным, сдавленным выдохом.

– Ты…

Она сделала шаг назад, впуская его в прихожую, и вдруг накинулась, заколотив кулаками по груди, по плечам, по куртке. Удары были слабыми, женскими, но Глеб стоял не шелохнувшись, принимая их, как принимают наказание.

– Где ты был?! – голос ее срывался, переходил в визг, в плач. – Год! Целый год, скотина! Я все морги обзвонила! Заявление написала, что пропал человек! Ты понимаешь, что я пережила? Ты понимаешь?!

Глеб молчал. Он смотрел на нее и не узнавал. Под глазами – черные круги, на висках – седина, которой раньше не было. И морщины. Много морщин, будто за одну минуту пролегли.

– Вер… – начал он, но она перебила:

– Не смей! Не смей ничего говорить! Год! Я думала, ты умер! Лежишь где-нибудь в канаве, и собаки тебя грызут! А ты… ты…

Она закрыла лицо руками и зарыдала. Плечи ее тряслись. Глеб протянул руку, хотел погладить по голове, но она отшатнулась, будто от удара.