Дождь перестал так же внезапно, как начался. Глеб вышел из подъезда и остановился, глядя на мокрый асфальт, в котором дробилось утреннее небо. В груди саднило, будто там, за ребрами, кто-то провел наждачной бумагой. Он сунул руку в карман куртки, нащупал смятую пачку – пусто. Спичек тоже не было.
Ноги понесли сами. Годы протоптали тропу так глубоко, что даже провал в три года не мог её загладить. Налево, вдоль дома, через арку, мимо помойки, где вечно копошились бродячие собаки, – и вот он, знакомый двор-колодец.
Глеб остановился у входа в арку. Прислушался к себе. Сердце колотилось где-то в горле, но не от быстрой ходьбы – от того, что сейчас он увидит своих. Толик, наверное, уже там. Колян, если не налился до беспамятства. Сядем, разопьем, он расскажет, как съездил, как всё вышло само собой, не спросившись. А Вера… Вера подождет. Куда она денется.
Он шагнул в арку.
Двор встретил его тишиной. Глеб протер глаза, подумал спросонья, что ошибся местом. Скамейка, та самая, на которой они просиживали годами, была сломана. Доски выгнулись горбом, одна торчала ржавым гвоздем к небу. Вокруг ни души. Только голуби копошились в луже да бабка у дальней стены перебирала тряпье в тележке.
Глеб постоял, глядя на скамейку. Хотелось сесть, но садиться было некуда и незачем.
– Эй, – окликнул он бабку. – А где тут… ну, мужики?
Бабка подняла голову. Посмотрела на него долгим, мутным взглядом, скользнула по лицу, по мятой куртке, по грязным ботинкам. Отвернулась, будто не слышала.
Глеб сплюнул. Пошел дальше, туда, где за углом был подвал с выбитым окном. Там, бывало, ночевали, когда менты забирали на точках.
Окно было заложено кирпичом. Свежим, красным, на цементе.
Глеб смотрел на кирпичи и не понимал. В голове ворочалось что-то тяжелое, не желающее оформляться в мысль. Он полез в карман за сигаретой, вспомнил, что нет, выругался сквозь зубы и побрел дальше.
У ларька, где раньше брали «на розлив», теперь сверкала вывеска «Разливное пиво». Пластиковые двери, новенький козырек. Глеб зашел внутрь. За прилавком стояла незнакомая девка, красила ногти.
– Спичек дай, – сказал Глеб.
Девка подняла глаза, поморщилась:
– Спичек нет. Зажигалки вон, на витрине. Двадцать рублей.
Глеб пошарил по карманам. Мелочь нашлась, сколько – он не считал. Высыпал на прилавок. Девка взяла сколько надо, подвинула зажигалку.
– Слышь, – Глеб замялся. – А где Толик? Ну, который тут раньше сидел? Торговал.
Девка посмотрела на него с любопытством.
– Какой Толик? Я тут три года работаю, никакого Толика не знаю.
Глеб вышел. Зажигалку сунул в карман, но рука не вынималась, так и осталась там, сжатая в кулак.
Три года. Опять эти слова. Вера говорила. Теперь эта девка.
Он шел по двору, сам не зная куда. Ноги гудели, ботинки промокли насквозь, носки хлюпали при каждом шаге. Остановился у помойки. Посмотрел на бак, переполненный, с вываливающимися наружу пакетами. И вдруг понял, что ищет. Не Толика. Не Коляна. А себя – того, который был здесь вчера. Который знал, где сесть, куда пойти, у кого стрельнуть.
Того Глеба здесь не было.
– Эй, дядь! – окликнул его детский голос.
Глеб обернулся. У стены дома, на корточках, сидел пацан лет десяти и рисовал мелом на асфальте. Смотрел на Глеба без страха, с любопытством.
– Вы кого ищете?
Глеб хотел ответить «не твое дело», но почему-то сказал:
– Мужиков ищу. Тут сидели раньше.
Пацан пожал плечами:
– А, алкашей? Так их давно нет. Скамейку сломали, чтоб не сидели. А дед Толя, который в подвале жил, он помер в прошлом году. Я сам видел, как увозили.
Глеб смотрел на пацана. Губы шевельнулись, но звук не вышел.
– А Колян? – выдавил он наконец.
– Не знаю, – пацан снова уткнулся в рисунок. – Уехал кто-то, посадили кого-то. Мне мама не велит с ними разговаривать.
Он поднял голову, посмотрел на Глеба внимательно, прищурился.
– А вы, дядь, тоже алкаш?
Глеб не ответил. Пошел прочь, к арке, чтобы выбраться из этого двора, который стал чужим за одну ночь.
У арки остановился. Прислонился лбом к холодной, мокрой стене. Закрыл глаза. Перед глазами стояла Вера в дверном проеме, за спиной у того мужика. «Три месяца, как расписались». А пацан сказал: «Дед Толя помер в прошлом году». А девка: «Три года работаю».
Глеб открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Руки дрожали.
– Ничего не понимаю, – сказал он вслух. Голос прозвучал сипло, будто чужой.
Он вышел из арки и побрел вдоль дома, туда, где за углом, в соседнем дворе, был еще один подвал. Может, там кто-то остался. Может, Толик просто перебрался. Может, он всё перепутал и сейчас увидит знакомые лица, и всё встанет на место.
Он не заметил, как прошел два квартала. Очнулся у палатки с шаурмой. Запах жареного мяса ударил в нос, и желудок свело судорогой – Глеб вспомнил, что не ел со вчерашнего дня. А вчера… А что было вчера?
Денег не было. Он постоял, глядя, как вертится мясо на гриле, и пошел дальше.
В подвал вела железная дверь, наполовину врытая в землю. Раньше она была открыта, висела на одной петле. Сейчас висел замок. Новый, блестящий, с дождевыми каплями.
Глеб постучал. Тишина. Ударил ногой – дверь даже не дрогнула.
Из окна соседнего дома высунулась бабка:
– Чего стучишь? Нет там никого! Заварили всё, год как заварили!
Глеб поднял голову:
– А где они?
– Кто? – бабка всматривалась подслеповато.
– Ну, эти… которые тут жили.
– А шут их знает, – бабка махнула рукой. – Разогнали кого, разъехались кого. Время сейчас другое, милок. Ты сам-то кто?
Глеб не ответил. Пошел прочь.
Время другое. Три года. Замуж. Помер. Заварили. Сломали.
Слова падали в голову, как камни в колодец, и тонули без всплеска.
Он сел на лавочку у соседнего дома, уже без разбора, чья она. Руки снова полезли за сигаретой. Пусто. Он сжал пустую пачку, смял, бросил под ноги.
Мимо прошла женщина с коляской. Глянула на него, ускорила шаг. Глеб проводил её взглядом и вдруг поймал себя на мысли, что смотрит на коляску. Раньше не смотрел. Раньше было плевать.
– Глеб? – голос раздался сбоку, неуверенный, будто спрашивающий у пустоты.
Глеб повернул голову. Перед ним стоял мужик в старой болоньевой куртке, с опухшим лицом и мутными глазами. В руке – авоська с пустыми бутылками.
Глеб всмотрелся. Что-то знакомое было в этом лице, в этих бровях, в этом взгляде исподлобья.
– Колян? – сказал Глеб, и сам удивился, как сел голос.
Колян сделал шаг назад. Перекрестился.
– Мать честная… Глеб? Ты? Живой?
Глеб смотрел на него и не понимал, почему Колян крестится. Будто привидение увидел.
– Ты чего? – спросил Глеб. – С ума сошел?
Колян подошел ближе, но остановился в шаге, будто боялся прикоснуться. Смотрел в лицо, в глаза, в куртку, в ботинки.
– А мы ж тебя… – начал он и замолчал.
– Чего – меня?
Колян оглянулся по сторонам, будто ища поддержки у пустого двора. Переступил с ноги на ногу. Бутылки в авоське звякнули.
– Похоронили мы тебя, Глеб, – сказал он тихо. – Мысленно. Два года назад. Или три… А ты вон он.
Глеб молчал. Смотрел на Коляна. На его опухшее лицо, на седину в волосах, которой раньше не было. На морщины у глаз, глубокие, как трещины на асфальте.
– Садись, – сказал Глеб, освобождая место на лавке.
Колян сел. Поставил авоську между ног. Посмотрел на Глеба и быстро отвел глаза.
– Ты где был-то? – спросил он.
– Не помню, – сказал Глеб.
Колян кивнул, будто это был самый обычный ответ.
– Бывает. С Колей Таракановым тоже было. Уехал в Тверь в командировку, а вернулся через пять лет. Тоже не помнил. Спился вусмерть и помер в прошлом году.
Глеб слушал и смотрел, как во дворе голуби клюют рассыпанный корм.
– А Вера, – сказал он вдруг. – Замуж вышла?
Колян покосился на него, вздохнул.
– Давно, Глеб. Ты не тяни. Она баба молодая, чего ей одной куковать. Три года ждала, по моргам ездила. Потом перестала.
– Три года, – повторил Глеб.
– Ну да. А ты как думал?
Глеб не отвечал. Он думал, что вчера пил с Коляном. Или позавчера. Или неделю назад. А Колян говорит – три года. И сам Колян… Глеб посмотрел на него ещё раз. Колян был старый. Совсем старый. Хотя они ж ровесники.
– Слышь, Коль, – сказал Глеб. – А сколько нам лет?
Колян усмехнулся, показав редкие зубы:
– А ты чё, год рождения забыл? Мне пятьдесят два. Тебе, стало быть, пятьдесят один. А чё?
Глеб замолчал. Он помнил, что ему сорок восемь. Твердо помнил. Сорок восемь исполнилось перед тем, как… Перед чем?
– Коль, – сказал он медленно. – Какой сейчас год?
Колян посмотрел на него долго, внимательно. В глазах его мелькнуло что-то похожее на жалость.
– Глеб, ты чё? Совсем плохой? Две тысячи двадцать четвёртый на дворе.
Глеб закрыл глаза. В груди зашевелилось что-то большое, холодное, поднимающееся изнутри. Он попытался вспомнить, какой год был тогда, когда он в последний раз видел Веру. Когда уходил. Когда садился в поезд. Две тысячи двадцать первый? Двадцатый? Он не помнил. Провал. Чёрная, абсолютная пустота.
– А я помню, – сказал он вслух. – Я помню, как вчера с тобой пил. На точке. У ларька. Ты ещё бутылку разбил.
Колян вздохнул.
– Так то, Глеб, три года назад было. Или четыре. Я уж и не помню. Мы тогда с тобой каждый день пили. Все дни перемешались.
Глеб молчал. Сидел, смотрел перед собой. В голове было пусто и холодно, как в том подвале, который заложили кирпичом.
Колян поерзал на лавке.
– Ты это… идти куда-то собираешься? Или как?
Глеб повернул к нему голову. Посмотрел пустыми глазами.
– А куда идти?
Колян пожал плечами.
– Ну, не знаю. Жить где-то надо. Документы есть?
Глеб похлопал по карманам. Во внутреннем кармане куртки нащупал что-то твердое. Вытащил. Паспорт. Старый, потрепанный, в грязной обложке. Открыл. Фотография смотрела на него чужим, более молодым лицом. Год рождения. Прописка. Та самая квартира, где теперь живет Олег.
– Есть, – сказал он.
– Ну и ладно, – Колян поднялся, подхватил авоську. – Пошли, что ли. Тут недалеко хата есть, можно перетереть, обмыть встречу. У меня немного есть.
Глеб смотрел на него снизу вверх.
– А Вера?
Колян поморщился.
– Глеб, ты брось. Вера – прошлое. Там теперь другой хозяин. Ты сам видел.
Глеб вспомнил. Мужик в майке. Спокойные глаза. «Чай пей давай. И адрес вспоминай».
– Видел, – сказал он.
– Ну вот. Пошли.
Глеб поднялся. Ноги слушались плохо, колени дрожали. Он сделал шаг за Коляном, потом остановился.
– Коль, – окликнул он.
Колян обернулся.
– А че мыть будем?
Колян усмехнулся:
– Встречу, Глеб. Трёхлетней давности встречу.
Они пошли через двор. Глеб оглянулся на лавку, где только что сидел. Показалось, что там остался сидеть кто-то другой – тот, кто ещё верил, что всё можно вернуть.
Но лавка была пуста. Только голуби копошились в пыли.
В подъезде пахло кошками и кислыми щами. Колян поднимался медленно, держась за перила, на втором этаже остановился перевести дух. Глеб ждал сзади, глядя на его согнутую спину.
– Ты чего такой старый стал? – спросил Глеб.
Колян обернулся, хрипло рассмеялся:
– А ты в зеркало давно смотрелся?
Глеб промолчал. Зеркала он не помнил с тех пор, как… Давно.
Квартира была на третьем этаже, дверь обшарпанная, с цифрами, написанными фломастером. Колян долго возился ключом, матерясь сквозь зубы, наконец открыл.
Внутри было темно, пахло перегаром, сыростью и еще чем-то сладковатым, тошнотворным. Глеб перешагнул порог и остановился.
В комнате, на продавленном диване, сидели двое. Мужик в тельняшке, лысый, с синими наколками на руках, и женщина неопределенного возраста, в халате, с растрепанными крашеными волосами. На столе стояла початая бутылка, лежал раскрошенный хлеб и селедка на газете.
Мужик поднял голову, посмотрел на Глеба мутным взглядом.
– Это кто? – спросил он Коляна.
– Свой, – Колян прошел к столу, поставил авоську. – Глеб. Помнишь, я рассказывал? Пропал года три назад.
Мужик всмотрелся. Женщина тоже уставилась на Глеба с любопытством.
– А, – сказал мужик. – Воскрес, значит. Бывает. Садись, Глеб. Наливай.
Глеб стоял в дверях, не в силах сделать шаг. Он смотрел на эту комнату, на этих людей, на бутылку, на селедку на газете. И вдруг с чудовищной, режущей ясностью понял: это и есть его дом. Теперь. Здесь.
Ни Веры. Ни квартиры. Ни прошлого. Только этот стол, эти люди, эта бутылка.
Он шагнул вперед. Сел на табурет, который скрипнул под ним. Женщина подвинула ему граненый стакан, мутный, с разводами.
– Наливай, – сказала она. – С прибытием, что ли.
Глеб взял бутылку. Водка плеснулась о стенки. Он налил полный стакан, до краев.
Мужик в тельняшке поднял свой:
– Ну, давай. За то, чтоб не пропадать.
Все выпили. Глеб тоже. Водка обожгла горло, покатилась внутрь горячим комом. Он занюхал рукавом, крякнул.
Женщина закусывала селедкой, чавкала. Колян полез в карман за сигаретами.
Глеб сидел и смотрел в одну точку на стене. Там, над диваном, висел старый календарь. Две тысячи двадцать второй год. Ноябрь.
Он перевел взгляд на окно. За окном светило солнце, блики прыгали по мокрому асфальту. Хороший день. Тёплый.
Глеб налил ещё.
О проекте
О подписке
Другие проекты