– Самсон Яковлевич! – Кира протянула руки навстречу крупному седовласому мужчине, вставшему из-за стола при её появлении.

Он был высок, поджар и мускулист, на первый взгляд казалось, что ему не больше пятидесяти, однако Кире было доподлинно известно, что в прошлом году он отметил свой шестидесятилетний юбилей. Рочдельский, а это был именно он, раскрыл объятия и нежно сжал в них Киру, прикрывая глаза. Нежась в уютном лимбе его рук, она в очередной раз поразилась силе упругих мышц, спрятанных под дорогим сукном его костюма. Имя его полностью соответствовало внутреннему наполнению.

– Сочувствую. Искренне. Мне очень жаль. – Приподнявшись на носках лоферов, тихо сказала Кира Самсону в самое ухо.

– Это ужасно, ужасно! Уму непостижимо! – воскликнул он, отпуская Киру, печально качая красивой головой с волнистой, благородного снежно-серого цвета львиной гривой и такой же густой бородой.

– Это моя подруга, Майя. Она в курсе всего. – Представила Кира Зама, выглядывавшую из-за её спины. – Ты не против? Адвокат рекомендовал мне не оставаться одной. Сам понимаешь. – Виновато пробормотала она, следя за реакцией Рочдельского. Может он хотел поговорить с ней наедине, без свидетелей?

Но Самсон лишь учтиво улыбнулся женщинам и приглашающим жестом призвал садиться.

– Как ты? Как Эстер? – спросила Кира, устраиваясь в мягком кресле с подлокотниками из морёного дуба.

– Эстер держится. Она молодец. Холодная голова. Ты же знаешь, выдержки ей не занимать. – Голос его был низким, гортанным, с длинным вибрирующим «р», напоминающим рычание.

– А я? Разбит! Раздавлен! Такая трагедия! Такая ужасная смерть! – Рочдельский протяжно вздохнул и театрально взмахнул руками. Таким большим, сильным, прекрасным, но и таким по-детски несчастным Кира видела его впервые. В его глазах цвета горького шоколада, обычно светившихся мягким лукавством и обволакивающих своим маслянистым блеском, сейчас сквозила неприкрытая грусть.

– Эстер в издательстве. Я не могу работать. Просто не могу! Положился на неё, впрочем, как и всегда. Без Эстер – как без рук. – Самсон пожал плечами.

Они расположились в светлом зале ресторана Messis. Цветовой гаммой и обилием открытого воздушного пространства, с минимумом мебели и далеко стоящими друг от друга столиками, он напоминал саванну. Марципановые стены, чередуясь с миндальными, служили рамой внутреннего пейзажа. Величественный потолок, окрашенный в тон сияющей лазури, вызывал ассоциации с субэкваториальным небом. Стулья же, обитые тканью цвета арахиса с вкраплениями нитей оттенка кунжутных зёрен с дубовыми, в тон буйволовой кожи, подлокотниками высились подобно стволам кустарников, проглядывающих из плотно застеленной дерновиной равнины, испепелённой дожелта солнцем. Выцветшего зелёные портьеры из мешковатой тяжелой ткани, окаймляющие высокие окна являли собой фауну этого засушливого региона. Расставленные вдоль стен глиняные вазы разной высоты, цвета домашнего сливочного масла сочились композициями из сухоцветов. Кортадерия, мискантус, пшеница, лагурус, лимониум и вейник, увенчанные шапками из пушистых метельчатых соцветий, колосились палитрой золотого: топлёного молока и шампанского. Шалфейные стебли эвкалипта придавали интерьеру мягкость, расслабленную оторванность от городских спешных ритмов, камерную уютность, наполняли помещение терпким, бодрящим благоуханием с мятным послевкусием.

И в центре этой полупустынной диорамы царствовал Самсон. Благородный лев, потерявший самку из охраняемого им прайда. Застывшая в печали статуя из пудостского камня, величаво взирающая на мир. Трагично, но горделиво. Кире стало жаль его. Он всегда относился к ней дружелюбно и по-отечески покровительственно.

– Ну, ну. – Кира погладила его по большой загорелой кисти, задев платиновую печатку с чёрным ониксом, красующуюся на мизинце. – Мы справимся. Ты справишься!

Он охотно кивнул.

– Да, да, конечно. Ты хотела узнать, как мы дальше будем сотрудничать?

Кира замялась.

– Не совсем. Я думаю об этом ещё рано говорить. Как только полиция найдёт того, кто … это сделал, мы обсудим дальнейшее партнёрство. Уверена, Эстер что-нибудь придумает. Я хотела спросить, может тебе известно что-то о том, как Ида провела последние дни, о том, кто желал ей зла?

Самсон свёл вместе чётко очерченные, ещё сохранившие угольный пигмент широкие брови.

– Я только вчера вернулся из Столицы. Провёл там несколько дней. Эстер мне звонила туда, сообщила о случившемся. Так что, дорогая, я не знаю, чем была занята Ида прошлую неделю. Но, когда мы виделись последний раз, всё у неё было хорошо, она радовалась, что скоро выйдет новая книга, опять будут презентации и интервью, ты же знаешь, как она любила внимание публики.

Кира кивнула и отметила про себя: «Прекрасное алиби».

– А может она рассказывала о ссорах, конфликтах с кем-нибудь? Вы с ней общались чаще, чем я, возможно, Ида делилась своими проблемами? – С надеждой в голосе спросила она.

Горизонтальные морщины на лбу Рочдельского проступили глубже, когда он задумался над этим вопросом.

– Нет, Кира, – медленно возразил он. – Не могу сказать. По крайней мере, мне ничего о таковых неизвестно. Да и вряд ли она стала бы делится со мной. – Он виновато улыбнулся.

– Отчего так? Мне казалось, вы прекрасно ладите, даже сдружились?

Самсон поморщился и, сделав неопределённый взмах рукой куда-то в сторону, неохотно объяснил:

– Видишь ли, некоторое время назад мы разошлись во мнениях по одному вопросу, и, как бы тебе это сказать, отдалились что ли. Вернулись к деловому сотрудничеству, без примесей личного.

Кира внимательно всмотрелась в его лицо. Рочдельский был очень привлекательным мужчиной, от него веяло аттитьюдом маскулинности: превосходством, уверенностью, свободой, стремлением к доминированию. Вот почему его застенчивый взгляд, мельком скользнувший по ней при объяснении их с Идой особенностей коммуникации, показался ей фальшивым.

Всё это время молчавшая Майя внезапно заговорила, слегка запинаясь:

– Самсон Яковлевич, прошу прощения, у Вас был роман с Ланг? Любовная связь?

Рочдельский хмыкнул. Преувеличенно медленным сексуальным жестом он поправил причёску, проведя ладонью по волосам, зачесывая их назад, к затылку.

– А Вы быстро раскусили меня, милая. – Прищурившись, укорил он.

– Было дело. Но недолго! – Самсон поднял вверх указательный палец, обращаясь к удивлённой Кире:

– Несколько месяцев встреч, нечастых встреч. Каюсь, я неравнодушен к светловолосым нимфам.

– Но… Я не знала. Даже и не представляла… Что ты и она… – растерянно пробормотала Кира.

Самсон поджал губы.

Кира вспыхнула, поняв, что обидела его.

– Не хотела тебя уязвить, не подумай! Просто это неожиданно. Никогда не замечала между вами ничего… такого.

– Прошу прощения, но что послужило причиной вашего расставания? – Робко поинтересовалась Майя.

Самсон насмешливо поднял брови.

– Причина простая. Ида хотела семью, детей. А я нет. – Рочдельский развёл руками. – Пробовал однажды, был женат, но ничего путного из этого не вышло. Эстер может подтвердить.

– Эстер? – не поверила Кира.

– Она не рассказывала? – Самсон ухмыльнулся. – Мы были женаты. Лет пятнадцать назад. Я выдержал всего три года.

– Нет, я и об этом не знала, – растерянно протянула Кира.

Рочдельский тихо рассмеялся.

– День откровений для тебя, дорогая?

Кира кивнула, улыбнувшись ему.

– Для меня существует только одна жена – моя работа, издательство. А вы, авторы – мои дети, – с пафосом сообщил Рочдельский.

«Лукавишь, Самсон, – подумала Кира. – С Ланг твоя связь вышла за рамки отношения отца и дочери».

– А в «Парафразъ» у Иды не было ни с кем споров, неприязни? Не знаешь? – продолжила спрашивать она.

– Думаю, нет. Ни разу не слышал, ни от неё, ни от сотрудников издательства, ни о чём подобном. – Самсон с недоверием посмотрел на собеседницу. – Что это за любопытство Кира? Твой внутренний детектив жаждет справедливости?

Кира замолчала, взвешивая ответ.

– Видимо. Хочу знать, зачем её тело принесли в мою квартиру? Кто-то знает, что она – это я? Что я настоящий автор? Не может это быть простым совпадением. Если так, то мне, да и всем нам нужно понять, что этот кто-то сделает с этими сведениями, ты так не считаешь?

Самсон хотел что-то возразить, но, заколебавшись, не издал ни звука, хмуря брови.

– Ты права. – После некоторого раздумья согласился он. – Но я не знаю, как тебе помочь в твоих поисках этого «кого-то». О себе и своей семье Ида говорила не много. Я знаю только, что у неё есть брат, но они совсем не близки. Да и виделись мы с ней два-три раза в неделю, не чаще, в основном, по вечерам. Месяцев пять или около того. Потом она начала на меня давить. Выводить на разговоры «о нас». Я это не люблю. Лёгкость пропала, понимаешь? Пару недель назад мне пришлось завершить наш роман, о чём я сказал Иде в нашу последнюю встречу.

– Она рассердилась? – подала голос Майя.

Рочдельский перевёл на неё взгляд.

– Если и рассердилась, то виду не подала. Попрощались мы на позитивной ноте, пожелав друг другу удачи. – Он осекся в замешательстве. – Я и сам удивился, как просто всё вышло.

– Интересно, – сказала Майя. – То есть темперамент у неё спокойный был? Не взрывной?

– Так в том то и дело. – Рочдельский подался вперёд. – Я думал, что задел её самолюбие, решил, что она вспылит, разгневается, ведь женщина она была страстная, энергичная, и умела постоять за себя. А тут ничего, полный штиль. Только произнесла в конце: «Да, так будет лучше для нас обоих. Удачи». И всё.

Самсон выглядел таким обескураженным, что Кире захотелось расхохотаться. Скорее всего, ни одна из его партнёрш не принимала так стоически озвученное им «тяжёлое» решение о необходимости расстаться. Кира даже представила, что Рочдельский продекламировал в тот момент трогательную продуманную речь, надеясь на соответствующий эффект, но не был оценён по достоинству, что его озадачило, укололо, а может быть, и возмутило: ведь он готовился! Ида Ланг, безусловно, удивила Самсона своим уравновешенным и непреклонным «так будет лучше». Кира прониклась некоторым уважением к своему альтер эго.

– Может так проявилась её обида? В… преувеличенном равнодушии? – стараясь подбодрить Самсона, спросила Кира.

Лицо его немного просветлело и разгладилось, когда он услышал эти слова.

– Да? Я как-то не подумал об этом варианте. Но, вероятно так и было! – С облегчением закончил Рочдельский.

Кире показалось, что она отчётливо видит, как планка его мужской самоценности поднимается обратно на привычную поднебесную высоту.

«Иллюзии, они такие иллюзии» – усмехнулась она про себя.

– Многие знали о Вас? – Продолжила расспросы Майя, пытаясь сохранить серьёзность на лице.

– Я просил Иду не распространяться об этом в издательстве и в прессе. Но поручиться за то, что она никому не рассказала, не могу. Хотя, думаю, Эстер догадывалась. Её не проведёшь, она всегда точно знает, что у меня новый роман.

– С Эстер вы не обсуждали эту тему? Я правильно поняла? – допытывалась Кира.

– Нет, что ты! Она сама деликатность, да и судачить о настоящей с бывшей не в моём характере. Кстати, о сплетнях: сегодня в «Парафразъ» приезжал твой адвокат, беседовал с Эстер и остальными. И следователь тоже был, я приглашён к нему завтра на допрос. – Многозначительно поделился Рочдельский и шумно выдохнул.

– Тяжело всё это!

– Согласна. – Кира тоскливо скривила губы ему и взглянула на Майю, набиравшую текст на клавиатуре смартфона. – Нам пора, Самсон. Спасибо за встречу. Если нужна помощь, я…

– Знаю, знаю. – Самсон похлопал её по руке. – Увидимся ещё до твоего отъезда? Вместе с Эстер?

– Обязательно, – пообещала Кира, вставая.

Санкт-Петербург. Невский проспект.

Сентябрь 03, вторник, 15:14

Такси везло Киру с Майей в офис Германа, мягко пружиня по асфальту рессорами, нивелируя влияние неровностей дороги на комфорт поездки. Макар попросил приехать, они с Бенефициаром ожидали также появления Ларса с новостями. В салоне тихо звучала знакомая печальная песня, напомнившая Кире, как она уже ехала однажды в похожем автомобиле пять лет назад под аккомпанемент такой же грустной мелодии. Правда, в Москве.

С гулким грохотом хлопнула дверца такси, Савин вышел, пожелав Кире удачи, оставив её наедине с водителем. Всё то время, когда она сидела с ним рядом на заднем ряду салона авто бизнес-класса, после того как они отъехали от ресторана, где её муж праздновал своё новое назначение, Кира старалась держать себя в руках. Застыла. Отстранилась. Отгородилась. На вопросы Стаса отвечала односложно и деловито, предотвращая тем самым его попытки разговорить её, установить доверительность и панибратство, обсуждая Ларса. Вскоре Савин понял, что у неё нет желания откровенничать, и перестал обращаться к ней. Высадив мужчину, таксист, обернувшись к ней вполоборота, уточнил:

– Новый Арбат, двадцать один?

Кира откашлялась и подтвердила:

– Да. Да.

Она закрыла глаза, признаваясь в неспособности больше противостоять наступившей благодаря самой себе страшной действительности. Своим исчезновением Савин смёл последнюю преграду, сдерживающую критический объем её боли. Он вышел в жаркий сумеречный июль, а она осталась здесь, в охлаждённой металлической самоходной коробке, остывшая и неживая, прокручивая в мясорубке рефлексии события этого вечера снова и снова.

Как описать боль? Физическая локализуется обычно в определённой части тела, её можно отследить, измерить интенсивность и устранить, выяснив причину и пройдя лечение. Боль – она же зло, легко претерпеваема, говорил Эпикур, заявляя о существовании всего двух видов страдания. Слабо выраженное, но постоянное, к которому привыкаешь. И сильное, то, что убивает, но и длится недолго. А что с душевной болью? Где она обитает? В каком месте воет и мычит? Кире казалось, что вся она охвачена жгучей непрекращающейся резью, разливающейся по системам организма нестерпимыми конвульсиями. Она почувствовала, что дрожит. Крупные судороги волнами сотрясали тело. Её накрыло приливом жара, который тут же сменился холодным окатом. Голова закружилась, мышцы шеи отвердели, диафрагма, перестав быть пластичной, окаменела, не давая ни вздохнуть, ни выдохнуть, пресс скрючил спазм. Жуткая по своей мощи боль обрушилась на неё.

По щекам покатились слёзы. А может, они уже давно текут? Какая разница? О чём этот плач?

«Что я наделала!?» Кира наклонилась вперёд, упёрлась головой в спинку переднего сиденья, скруглив спину, прижала руки к животу. Сейчас она ощущала себя так, словно у неё вырвали хребет, основу, опору собственного организма, своего «Я». Мышцы превратились в желе, отделяясь от костей с невыносимым жжением, выворачиваясь изнутри, они отказывались повиноваться импульсам, рефлекторные дуги которых теперь были перерублены и расцеплены. Область средостения будто набухла и вспучилась, казалось, что миокард, раздутый от раскалённых эмоций, сейчас лопнет, треснет по своим кровеносным швам от катастрофического душевного давления. И даже пресловутый водяной пар, сгенерированный сердцем для охлаждения, поднявшись к голове и сконденсировавшись вокруг глаз, изливаясь из них солёными реками, не помогал остыть. Поток прозрачных капель, сочившихся из прикрытых век, уже намочил колени, но не собирался останавливаться на достигнутом. Скорость течения увеличилась, Кира заревела в голос, безутешно и безудержно, бесполезно и безнадёжно, несмотря на горькость и громкость рыданий. Это были слёзы раскаяния, уязвления от сознания собственной вины, принятия душевной ущербности и однобокой тесноты своей правды.

Цветными поплавками в озере воспоминаний оживали моменты их совместной жизни с Ларсом: первая встреча, робкие пробные поцелуи, страстные ночи, его радость, когда она сообщила ему о беременности, горделивое выражение на лице, когда он взял на руки только рождённого сына, шумная свадьба, торжественная благоговейная мордашка Ромэо, держащего в раскрытых ладошках обручальные кольца в дворце бракосочетаний, новая дорогая машина, просторная квартира, долгожданные ленивые каникулы на море, дни рождения и новогодние праздники. Эти буйки были красочными, блестящими, радужными. Именно они изъявляли больше всего. С годами цветовой спектр этих якорей, цепляющих память, изменился, превратившись в оттенки серого, отяжелившего тенями привычности их лёгкое бытие, проявив негативом равнодушие, холодность, отстранённость в отношениях. Их брак начал умирать. Кира начала умирать в нём.

Можно ли оплакивать свою смерть при жизни? Сегодня Кира скончалась для своего мужа. Сегодня она перестала для него существовать. Быть. Сегодня состоялись её одинокие похороны. И сейчас Кира присутствовала на собственных поминках, совершая обряд омовения в свою же честь, играя роль главной вопленицы. Слёзы лились и лились, оплетая, словно лианами щёки, шею и грудь Киры. Стенки её отсыревшей души, намокшие от пропитавшей их безысходности, сморщившись, начали отслаиваться. Мягкими комками, слой за слоем, сходили спокойствие, уверенность, стабильность, открытость. Оголялся её стальной скелет: разочарование, уныние, неизвестность, одиночество. Кира откинулась назад, запрокинула голову, закрыв лицо ладонями, не в силах остановить скулящие грудные стоны.

Водитель такси, силясь перекричать её всхлипы, испуганно окликнул: