За следующую минуту Тим узнал о книгах больше, чем за все предыдущие годы. На примере информационных и развлекательных модулей Галакса она разъяснила ему о жанрах, и он уяснил, что далеко не каждая книга несёт в себе знания и мудрость.

– Скрифты, – объясняет Аня, – это выдуманные истории в выдуманных параллелях, разбавленные чувствами и драмой. Смыслов там не найдёшь, кисель с соплями и переживаниями.

– Дурь полная, подтверждает Тим, – беру третью книгу, а понять ничего не могу.

– Ты их из одного ряда берёшь?

– Как идут друг за другом.

– Попробуй с другой полки взять, может, с другого конца, – советует она, – должно помочь.

– На разных полках разные жанры? – догадывается он.

– По логике да, но к Халу книги. Я думала над этим ДИ-107. Может быть, это какой-то код твоего Вирона, а станция тебя опознала? Ведь мы не знаем название планеты, которая осталась левее. Ты уверен, что это не Вирон?

Тим какое-то время на неё смотрел, после чего качнул головой.

– Мне нравится, – заверяет он, – вот только об этом ДИ-107 мы говорили с тобой две недели назад. Тебе требуется столько дней, чтобы обдумать две фразы? У тебя процессы приторможены или ты по жизни задумчива? – улыбается он, зная, что вскоре Аня замолкнет на пару недель.

– Если мои процессы приторможены, то у тебя, дикарь, их нет вовсе, – парирует она и, тоже откинувшись на спинку, закидывает ногу на ногу.

– Возможно, – соглашается Тим.

– Так что ты думаешь о моих словах?

– О твоих словах я ничего не думаю, нет процессов.

– Иди ты, – взвилась она и, подскочив с места, горделиво ушла.

Не сомневаясь, что, выведав его мнение, Аня опять включит режим тишины, Тим попросту её отшил. Своего рода месть, хотя удовлетворения он не получил.

Её версия пустая, и он об этом знает. Тим не сомневается, что причиной прохода на станцию является браслет. Теперь Тим знает, как тот называется, но к пониманию ситуации это знание не приближает. Возможно, будь рыжая немного другой, он в сложившихся обстоятельствах рассказал бы ей обо всём, но Аня с отклонениями, и чутьё говорит Тиму, что подробностей ей знать не надо.

«К Халу её, – думает Тим, вновь скользя взглядом по длинному стеллажу».

Рассматривая корешки книг, он наконец определяется, с какого края и с какой полки возьмёт следующую. Он уже привстал, но, увидев вышедшую из ведущего в трапезную прохода Аню, сел на место. Сесть заставило не столько её появление, сколько два высоких, наполненных тёмной жидкостью бокала в её руках. Она смотрит на него, и Тим почему-то сразу понимает, что один из бокалов предназначен ему.

Не ошибся. Усевшись на прежнее место, она ставит бокалы на стол и один из них двигает к Тиму.

– Смотри, что можно выморщить, поколдовав с меню.

Она делает глоток и приглашающе смотрит на Тима. Тот не шевелится, он переводит взгляд с неё на бокал.

– Не трусь, солдат.

Она берёт его бокал, делает глоток и ставит обратно на стол.

– Отравить тебя нечем, – усмехается рыжая, – хотя идея хорошая.

– Даже странно, – по-прежнему не двигаясь с места, произносит Тим, – второй раз за день с тобой разговариваем, прогресс.

– Пробуй, – настаивает она.

Пригубил, погонял напиток в полости рта.

– В меню алкоголя нет, откуда?

– Неважно.

Тим знает, что на каждом корабле имеется запас алкоголя, но доступ к нему имеют лишь старшие офицеры. Экипажу алкогольные напитки выдаются редко и в умеренных количествах. Похоже, в старые времена было так же, и Аня сумела подобрать нужную комбинацию.

Напиток приятный на вкус. Градус почти незаметен, но уже на первом бокале Тим слышит шум в голове. Вскоре Аня принесла ещё пару, и языки обоих потихоньку развязались. Говорили много. Помимо обсуждения быта и построения бесконечной череды версий, говорили на самые разные темы.

Не сказать, что Тим сильно страдал от нехватки собеседника, но сейчас он на самом деле наслаждался общением. Аня умна и образованна. Она об этом говорила, но их прошлые скупые диалоги не позволили сложить о ней полноценное мнение. Сложил, и стало грустно.

Сравнивая свои и её знания, Тим понимает, что разрыв между ними в этом плане равен пропасти. Впервые в жизни в разговоре, по сути, с чужим человеком Тим столь остро чувствует себя ограниченным и недалёким. То, какие темы она трогает, какими словами оперирует и как складывает их в предложения, есть нечто другое, чем Тим привык видеть вокруг. Теперь он верит, что служба конвоя для неё действительно отдых и развлечение.

Самое смешное, что Аня ни разу не заострилась на его незнании тех или иных моментов. Тим сам чувствует пропасть между ними. Это цепляет самолюбие, и он даёт себе слово, что, если удастся отсюда выбраться, обязательно займётся расширением кругозора не только в плане войны и военной техники.

Вернувшись с полными бокалами третий раз, Аня садится перед ним на столик.

– Мать я никогда не знала, отец – капитан крейсера, – выполняет она озвученную недели назад просьбу Тима рассказать о себе, – был, – поправляется рыжая, – крейсер разбили и взяли на абордаж наймы. С тех пор я осталась одна, хотя, если интересно, расскажу по порядку.

– Интересно.

Алкоголь толкнул к откровениям, и какое-то время Тим слушал её историю.

Дочь капитана, конечно же, имела на борту крейсера все привилегии. Она могла находиться, где пожелает, и уже к пяти годам Аня не только являлась невольным участником космических схваток, но и своими глазами видела всё им сопутствующее. В то же время получила своё первое ранение. На крейсере функционировал бокс восстановления, и оторванные ступни остались для девочки лишь страшным воспоминанием.

Как-то исследуя закоулки огромного корабля, Аня проникла в систему вентиляции одного из трюмов и оказалась свидетелем расправы над пленными, учинённой пехотинцами экипажа. Увиденное понравилось ей настолько, что даже спустя много лет, о казнях Аня говорит с нескрываемым вдохновением.

Дальше бой с тремя крейсерами, абордаж, смерть отца и всех, кого знала. На тот момент ей исполнилось семь, и захватившие крейсер наймы вначале её не тронули.

– Примерно полгода я прожила на Скарве. Всё это время меня разыскивал дед, тоже бывший капитан, и в конечном итоге я оказалась на Сайдоне. Там попала в центр обучения. К семнадцати годам я покинула его стены и была направлена для несения дальнейшей службы в департа…

Аня осеклась.

– Не-е-ет, – помахала она пальцем перед его лицом, – хитрец какой, – обвинила она в чём-то Тима, – больше я ничего не скажу, а сказать, почему?

– Сказать, – кивает Тим и по смазанной перед глазами картинке понимает, что напиток медленно, но верно берёт своё.

– Потому что не могу, – хихикает Аня и указывает на пустой бокал Тима, – ещё?

– А давай, – махнул тот рукой.

Спустя пару минут она возвращается. Вновь садится на стол, но, передумав, плюхается на диван рядом с ним.

– Теперь я хочу послушать твою историю.

– Ты её уже слышала.

– А, ну да, – кивает она, тогда расскажи, что в твоей жизни было самым прекрасным, а что самым ужасным.

Тим задумался. Как ни странно, но ничего прекраснее, чем полузабытое воспоминание о том, как он совсем ещё малышом лежит в кроватке, а на её краю сидит мама и поёт ему песенку, Тим не нашёл. Он опять оказался там, под тёплым мехом, в неровном свете очага, слыша потрескивание дров и такой родной, полный нежности голос. Погружаясь в воспоминания, Тим даже сейчас ощущает умиротворение и чувство безопасности, пережитое в тот момент.

Рассказал. Ждал, что она рассмеётся, но Аня кивает, давая понять, что желает услышать ответ на вторую часть своего вопроса.

– Даже не знаю, – задумчиво говорит Тим, – вначале думал, что страшнее Сармана ничего нет, но потом случилось всего столько, что самое ужасное выделить сложно. Скажу так, – тихо смеётся он, – после Вирона моя жизнь, за редким исключением, сплошь страшный сон, и часто хочется проснуться.

– Моё лучшее воспоминание тоже связано с мамой, – говорит она в свою очередь, – а вот страшные моменты я помню.

Дальше Тим выслушал историю, как после гибели отца её бесчисленное количество дней держали в тесном переносном контейнере, где даже ребёнок умещался лишь свернувшись калачиком.

– Каждый вечер контейнер несли в кают-компанию, вытряхивали меня на пол. Я не плакала, – говорит Аня, – за слёзы они жгли мне ладони и ступни. После контейнера было невероятно сложно распрямиться. Карийцы знали, кто я, там было что-то личное, и им нравилось смотреть, как я перед ними корчусь. Они в это время всегда жрали и делали ставки на время, за которое я смогу подняться на ноги. Сидеть сутками в тесной коробке в полной темноте и тишине – это ужас. Страшнее у меня ничего не было, хотя видела многое. Честно говоря, не понимаю, как я там с ума не сошла.

Тим молчит, он думает, что разум её всё же повредился, а бесконтрольным вспышкам гнева, да и вообще странностям Ани нашлось объяснение.

– Что мы всё о грустном, – уже заплетающимся языком произносит она, – давай о приятном.

– Давай, – соглашается Тим, думая, что даже разговор о неприятном в свете событий ему кажется весьма приятным.

– Ты был близок с женщиной? – спрашивает она.

– Нет, – чувствуя, как сохнет горло, а сердце, взяв с низкого старта, готово выпрыгнуть из груди, вдруг севшим голосом отвечает Тим.

Протянув руку, Аня проводит ладонью по его щеке.

Её пальцы так приятно касаются затылка.

Она тянет его к себе и сама стремится на встречу.

– Иди ко мне, – слышит Тим её шёпот.

***

Проснувшись, первым делом пошарил рядом рукой. Пусто, и, судя по остывшей простыне, ушла Аня не только что.

Потянулся, открыл глаза. Вспомнив, что сорванная в порыве буйной страсти одежда разбросана по пути до каюты, Тим улыбнулся.

Перед глазами череда воспоминаний, от которых опять начинает играть кровь.

Вспоминая ощущения, смакуя самые без сомнения приятные часы своей жизни, Тим уверен, что всю оставшуюся жизнь будет помнить каждую минуту этой ночи.

Слегка цепляет, что Аня ушла, даже не разбудив, но зная, как редко его хотелки совпадают с реальностью, Тим решительно меняет ход собственных мыслей. Близость с женщиной ему очень понравилась, он желает продолжения. Тим сглатывает слюну, набежавшую при мысли о формах Ани. Он хочет её видеть. В душе задержался ровно на минуту, после чего обмотался простынёй и выскочил из каюты.

Одежда там, где срывалась и бросалась вчера. Брюки у входа в каюту, обувь дальше, кофту забрал с дивана, где всё началось.

Аню нашёл в трапезной. Она сидит за столом, в руке кружка с чем-то горячим, взгляд задумчив, направлен куда-то в пол. На появление Тима никакой реакции, но он этого не видит. Даже не взглянув на раздатчик, Тим пересекает зал, садится с ней рядом.

Дурея от вожделенной близости, подсаживается к ней вплотную, обнимает, хочет прижать к себе. Едва понял, что Аня не так мягка и податлива, как вчера, в сознании звякнул тревожный звоночек. Вместо взаимной ласки она наоборот начинает от него отстраняться. Второй звякнул, когда женщина попыталась убрать его руку с талии, но Тим не хочет ничего видеть, он прёт напролом. Обнимает её крепче, но Аня, всё так же сидя на стуле, начинает медленно от него отклоняться. Она почти касается руками пола, после чего распрямляется сжатой пружиной и бьёт ему локтем в нос.

Не ожидал. За те мгновения, которые Тиму потребовались, чтобы разом пройти все стадии принятия, Аня вскакивает на ноги, и в лицо Тиму прилетает кулак. Бить, как оказалось, она тоже умеет, даже слегка поплыл. Уходя от следующего удара, Тим начал подниматься, но в грудь прилетает нога и бросает его на соседний стол.

Из носа хлещет кровь, разум оглушён подобным поворотом, работают только инстинкты. Кулаки сжаты до хруста, Тим на ногах и готов отбиваться, но воинственность сходит, едва он видит, что рыжая остановилась.

– Ты больная? – зло цедит он, стирая рукавом кровь с подбородка.

– Думаешь, я теперь по каждому щелчку пальцев ублажать тебя буду? – прожигая его взглядом, с каким-то непонятным остервенением буквально шипит она.

– Были мысли, – жалея, что стал свидетелем очередного вывиха её психики, отвечает он.

– Как же я вас всех ненавижу, – падают каплями металла её слова, – я хочу, чтобы всё ваше мужланское племя передохло, – повышает она тон на каждом слове, – и ты сдохнешь, если ещё раз ко мне прикоснёшься, – уже кричит она.

С этими словами она запускает чашку в ближайшую переборку. Та, кувыркнувшись в воздухе, разлетается на осколки, но рыжая даже не смотрит. Пройдя мимо, она направляется к проходу, но на пороге оборачивается.

– Думаешь, ты мне как мужик был нужен? – уродливо кривя губы, выкрикивает она, – не льсти себе, мальчик. Я всех вас, ублюдков, презираю с детства. Я всего лишь убедилась, что ты не машина. Попутно юность твою забрала, нет её больше у тебя, я забрала, растёрла и выбросила, понял, ты, тварь?

Выплеснув со словами поток эмоций, рыжая плюёт в его сторону и покидает пункт питания.

– А мне понравилось, – кричит ей вдогонку Тим, – даже очень, – добавляет он уже для себя.