Я не провожу линию. Я вонзаю пигмент. Каждый мазок — это рана. Я кладу краплак туда, где должна быть тень под телегой. Обычная тень делается умброй или сажей. Но граф смеется над земными цветами. Тень под телегой вспыхивает изнутри темно-вишневым светом. Она перестает быть отсутствием света. Она становится присутствием чего-то иного. Кровь притягивает взгляд сильнее, чем любой источник освещения. Глаз зрителя будет прикован к этому пятну, потому что человеческий мозг запрограммирован реагировать на красный цвет как на сигнал опасности, как на открытую вену.

Я работаю быстро. Лихорадочно. Халат промок насквозь, холодный воздух студии заставляет краску стыть прямо на ткани, стягивая кожу неприятным зудом. Я пишу лица торговцев. Те самые лица, которые вчера были обычными парижскими буржуа с красными носами от холода.

Под воздействием краплака их кожа теряет человеческую текстуру. Она становится пергаментной, полупрозрачной. Сквозь щеки проступают синие жилы. Губы натягиваются, обнажая десны. Глаза... я кладу микроскопические точки краплака на белки их глаз. Торговцы перестают смотреть на овощи. Они начинают смотреть на меня. Сотня пар глаз, полных древней, нечеловеческой ярости.

Рынок Ле-Аль превратился в алтарь. Морковь внизу действительно напоминает отрубленные кисти рук, но теперь это не метафора реализма. Это инвентарь мясника. Каждая морковка выписана с любовью патологоанатома, каждый капилляр на срезе заполнен жидким огнем.

Пол под ногами становится липким. Я наступила в пролитую краску босой пяткой. При каждом шаге раздается чавкающий звук. Я приклеиваюсь к собственным следам. Студия сужается, стены давят, потолок опускается ниже. Воздух выгорает, заменяясь тяжелыми испарениями анилина и масла. Мне нечем дышать. Легкие горят, требуя кислорода, но диафрагма спазмируется, подчиняясь ритму мазков.

Холст заполняется. Местами слой краски настолько толстый, что образует рельеф — барельефы из плоти. Я использую технику импасто, выдавливая жизнь из тюбиков и банок прямо на полотно.

Внезапно движение справа. Резкое, выбивающееся из транса.

Дверь в студию, которую я небрежно прикрыла, но не заперла на засов, открывается. На пороге стоит Люсьен. Его лицо, обычно бледное и одутловатое от сидения над учебниками по медицине, покрыто красными пятнами гнева и мороза. В руках у него бумажный сверток — вероятно, сухой бульон или черствый хлеб, который он принес сестре-бездельнице.

Он открывает рот, чтобы выдать очередную тираду о моей неряшливости, о том, что я опять не заплатила за воду, о том, что от меня пахнет так, будто я тушила пожар дешевым вином. Но слова застревают у него в горле.

Мой брат — студент-медик. Он привык видеть кровь. Он препарировал лягушек, кошек и трупы в анатомическом театре. Но зрелище, представшее его глазам, выходит за рамки медицинской нормы.

Его сестра стоит посреди комнаты, залитая кровью с головы до ног. Ее волосы слиплись колтуном. Лицо перемазано красным, оставляя чистые дорожки от слез на щеках. Она стоит в странной, балетной позе, балансируя на одной ноге, вытянув вперед руку со стальным лезвием, с которого продолжает капать густая масса. За ее спиной — холст, выглядящий как поле битвы после резни. Картина буквально излучает жар. В холодной мансарде вокруг полотна заметно марево, искажающее воздух, как над костром.

Люсьен делает вдох, собираясь закричать. Набрать полную грудь воздуха, чтобы звать на помощь соседей или полицию. Возможно, он думает, что я кого-то убила и расчленила прямо здесь, среди своих эскизов.

Но я поворачиваю голову. Медленно. Механически. Шея издает тихий хруст.

Мои глаза встречаются с его глазами. Зрачки расширены так сильно, что радужка превратилась в тонкий золотой ободок. В глубине этих черных озер вращаются два красных уголька. Рубин видит брата моими глазами. Граф де Флёри оценивает нового посетителя. Проверяет качество материала.

Я улыбаюсь. Уголки губ растягиваются до предела, кожа на лице натягивается, грозя лопнуть. Это улыбка черепа. Улыбка самого графа.

— Ты поздно, братец, — говорю я голосом, который сочится медом и цианидом. Тембр понижен, наполнен хрипотцой курильщика и аристократической ленцой. — Мы как раз заканчиваем сеанс. Присоединишься?

Люсьен бледнеет так стремительно, что мне кажется — сейчас он рухнет в обморок, как кисейная барышня. Его научный ум отказывается принимать происходящее. Он ищет логику: массовое отравление? Коллективная галлюцинация? Опьянение парами скипидара? Но логика пасует перед лицом женщины, которая плавает в собственном пунше и при этом сохраняет идеально прямую осанку.

— Клеманс... — сипит он. Пакет в его руках шуршит, бумага сминается. — Что... что это на тебе?

Он делает шаг вперед. Рефлекс врача. Видя окровавленного человека, он должен оказать помощь. Проверить пульс. Наложить жгут.

Это ошибка. Вторжение в мастерскую во время акта творения недопустимо.

Моя правая рука, держащая мастихин, резко меняет траекторию. Движение слишком быстрое для человека, покрытого слоем застывающей смолы. Стальное лезвие рассекает воздух в дюйме от лица Люсьена. Брат отшатывается, спотыкается о порог и падает навзничь в коридор, приземляясь на копчик с глухим ударом.

— Место! — рычу я. Слово выходит гортанным, животным лаем. — Не мешай пигменту схватываться!

Я поворачиваюсь обратно к холсту. Входная дверь захлопывается сквозняком. Люсьен скулит где-то в темноте прихожей, ощупывая поясницу. Он напуган до полусмерти, но он уйдет. Он всегда уходит, потому что боится непонятного больше, чем физического насилия.

Я возвращаюсь к работе. Ритм возобновляется. Взмах. Удар. Вплавить краплак в лен. Вплавить волю графа в реальность.

Проходит час. Или минута. Чувство времени утрачено полностью. Единственное, что существует — это трение стали о холст и пульсация красного цвета.

Наконец, наступает истощение. Не мое — физиологическое истощение тела заканчивается гораздо раньше. Наступает истощение пигмента. Банка на моем платье пуста. Лужа на полу подсохла по краям, превратившись в хрупкую черную корку.

Мастихин выпадает из ослабевших пальцев. Стальное звяканье звучит погребальным колоколом.

Правая рука повисает плетью. Суставы пальцев стерты в кровь о металл рукоятки. Спина горит адским пламенем — мышечный каркас не приспособлен для многочасового стояния в перекошенной позе авгура.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на результат.

Картина завершена.

Она огромна. Она подавляет своими размерами. Стоя перед ней, я чувствую себя муравьем у подножия вулкана. Цвет перестал быть просто краской. Краплак зажил своей жизнью. Он дышит. Если долго смотреть на живот беременной крестьянки в углу картины, видно, как медленно, в такт моему собственному сердцебиению, пульсирует алое пятно на ее переднике.

Это шедевр. Самый страшный и прекрасный шедевр, когда-либо созданный в этом городе мертвецов.

Я опускаю глаза на себя. Я похожа на жертву кораблекрушения, выброшенную на берег после бойни. Халат превратился в жесткий панцирь. Попытка согнуть ногу в колене причиняет острую боль — присохшая к коже ткань сопротивляется движению. Волосы склеились в единый красно-коричневый шлем.

Во рту пустыня Сахара. Язык распух и едва помещается между зубами. Меня тошнит от голода и химического отравления. Свинец и ртуть, входящие в состав других красок, которыми я делала подмалевок, наверняка уже начали разрушать мои почки. Добавьте сюда дозу чистого анилинового краплака, впитавшегося через поры кожи прямо в кровь. Я удивлена, что мое сердце все еще бьется. Скорее всего, оно бьется только потому, что графу нужен проводник.

Я делаю шаг к ведру с грязной водой для мытья кистей. Вода покрыта радужной пленкой масел. Она давно остыла.

Зачерпываю жестяную кружку. Руки дрожат так сильно, что половина воды выплескивается на пол еще по пути ко рту. Остаток обжигает глотку. Это самая вкусная вода в моей жизни. Вкус ржавчины и старой меди придает ей изысканность дорогого вина.

За спиной раздается шорох. Я резко оборачиваюсь, готовая снова броситься с мастихином. Инстинкты выживания работают быстрее уставшего разума.

В дверях внутреннего двора, ведущего на лестницу, стоит фигура. Это не Люсьен. Этот человек одет в приличное пальто строгого кроя. Воротник поднят, котелок надвинут на брови. В руке он держит не хлеб и не медицинский саквояж. В руке он держит полицейский блокнот в кожаном переплете и карандаш.

Инспектор Марсель Бриссе. Человек, ищущий фальшивомонетчиков. Должно быть, соседи все-таки вызвали жандармов из-за криков моего брата. Или инспектор просто шел по следу редкого пигмента — такие объемы качественного краплака, используемого с таким безумным размахом, неизбежно привлекают внимание Управления Искусств и Налоговой службы.

Бриссе останавливается на верхней ступени лестницы. Он смотрит на меня. Потом на картину. Затем снова на меня.

На его профессионально невозмутимом лице инспектора Сюрте впервые за долгие годы проступает выражение суеверного, первобытного ужаса. Он видел утопленников, пролежавших в воде неделю. Он видел жертв несчастных случаев на фабриках, чьи тела были перемолоты шестернями. Но он никогда не видел, чтобы человек сам, добровольно, собственными руками создал портал в Преисподнюю. И стоял перед ним, улыбаясь окровавленным ртом, абсолютно счастливый в своем разрушении.

Инспектор медленно, очень медленно снимает котелок. Его губы беззвучно шевелятся. Он осеняет себя крестным знамением — быстрым, нервным движением правой руки, которое никак не вяжется с его рационалистическим образом.

— Боже милостивый, — произносит он одними губами. — Чем вы это писали, мадемуазель Готье? Святой кровью?

Вопрос абсурден. Вопрос идиотичен. Но в контексте этой мансарды, пропахшей химикатами и вечностью, он звучит как начало допроса святой инквизиции.

Я смотрю на свои руки. Они по локоть в красном. Я смотрю на брошь на воротнике халата. Камень потускнел, став почти черным, словно выдохся после долгой скачки. Но глубоко внутри него, в самой сердцевине, разгорается новая искра. Она пульсирует ровно и спокойно.

Удовлетворенно.

Я перевожу взгляд на инспектора Бриссе. Утираю тыльной стороной ладони пот со лба, оставляя на коже широкую полосу, похожую на боевую раскраску дикаря.

— Я писала это будущим, инспектор, — отвечаю я, и мой голос звучит на удивление чисто и звонко в гулкой тишине мастерской. — Очень, очень мрачным будущим. Вы хотите купить билет в первый ряд?