Глава 2. Муштабель

Утро в Париже всегда начинается с запаха мокрого камня и дешевого кофе, сваренного на пережаренных цикории и желудях. Моя студия встретила меня тем же ледяным безразличием, что и вчера, но воздух внутри изменился. Он стал плотным, наэлектризованным, словно перед грозой, хотя за окном висел серый, безнадежный саван ноябрьского смога.

Я не спала. Как можно спать, когда твои веки — это витражи, сквозь которые постоянно просачиваются чужие воспоминания? Стоило мне закрыть глаза, как я снова видела тот двор: чувствовала запах конского навоза, смешанного с железом гильотины, и слышала этот ужасающий влажный стук дерева о дерево. Граф де Флёри не ушел вместе с рассветом. Он остался здесь, растворился в сырости штукатурки, впитался в поры моего загрунтованного холста.

Ночью я пыталась писать. Я вытащила из кладовки огромный подрамник, который берегла для важного заказа — «Благовещение» для часовни одного купца с улицы Сен-Дени, благочестивого человека, любящего золото больше Бога. Но вместо кроткого лика Мадонны моя рука вывела анатомический срез шеи. Сосуды, мышцы, трахея... И всё это сияло тем самым невозможным краплаком, пульсирующим внутренним светом. К утру краска высохла до состояния стекла. Когда я случайно задела край холста ногтем, раздался звук, с которым ломается тонкая карамель.

Сейчас был полдень. Свет падал из северного окна ровным, бестеневым потоком — идеальное освещение для работы над этюдом рынка Ле-Аль. Тот самый злосчастный этюд, где морковь превратилась в конечности. Заказчик отказался от него, назвав «декадентской мерзостью», но теперь эта «мерзость» казалась мне лишь бледной разминкой. У меня было настоящее оружие. Настоящая кровь земли.

Я стою у мольберта. На мне старый халат моей матери, заляпанный пятнами медиума и кобальтом. Босые ноги чувствуют холод рассохшихся досок пола. В левой руке зажат муштабель — длинная деревянная палочка с кожаным наконечником. Профессиональная привычка, выработанная годами нужды: чтобы писать детали на большом холсте и не дышать на свежую краску, нужно на что-то опираться. Муштабель упирается в правый верхний угол подрамника, а его нижний конец плотно прижат к ладони левой руки. Это создает треугольник жесткости. Тело становится штативом.

Это происходит не постепенно. Никаких предупреждающих покалываний или мурашек, свойственных затекшей конечности. Просто секунду назад мои пальцы сжимали гладкое дерево, ощущая каждую зазубринку, а в следующую — они превратились в кусок мрамора. Боль была острой, режущей, похожей на ту, когда отсидишь ногу, только умноженную на десять. Локтевой сустав словно заколотили дюймовым гвоздем прямо в кость.

Пальцы разжались вопреки моей воле. Деревянный шест длиной в три фута накренился. Попытка поймать его правой рукой запоздала. Муштабель упал плашмя. Звук удара получился сухим, деревянным, постыдно громким в мертвой тишине мансарды. Он эхом отразился от голых кирпичных стен.

Я смотрю на свою руку со смесью ужаса и научного любопытства врача-патологоанатома. Пальцы побелели до синевы, ногти приобрели восковой оттенок. Суставы зафиксировались в том положении, в котором держали палку. Я пытаюсь согнуть указательный палец. Мышцы предплечья напрягаются так, что кажется, сейчас лопнет кожа, но фаланга даже не вздрагивает. Рука перестала быть частью меня. Она стала куском инертной материи, подвешенным к моему плечу по какой-то жестокой ошибке гравитации.

— *Merde*, — выдыхаю я, и пар изо рта клубится в холодном воздухе студии. Отопление стоит денег, которых нет. — Только не сейчас. Не паралич...

Паника начинает подниматься от желудка к горлу горькой волной. Люсьен говорил, что это истерическая контрактура. Психосоматика. Реакция мозга на голод и переутомление. Если он увидит меня такой, меня отправят в Сальпетриер к доктору Шарко, привязанную к койке, под удары электрического тока.

Нужно сесть. Нужно растереть руку шерстяной тканью, восстановить кровоток. Я делаю шаг назад от мольберта, перенося вес на правую ногу. Левое плечо тянет вниз невидимой гирей. Баланс нарушен. Я задеваю бедром табурет, на котором стоят открытые банки с пигментами. Табурет качается, издавая тихий скрип.

И тут вступает вторая сила. Та самая, что пахнет порохом и медью.

Граф недоволен паузой. Ему не нужны мои биологические проблемы. Ему нужен цвет. Пока моя нервная система кричит от боли в замерзающем плече, древняя воля скользит по моим синапсам, обходя поврежденные участки, как вода обтекает камень в реке. Это вторжение не похоже на удар молнии. Оно мягкое, маслянистое, проникающее. Ощущение такое, будто кто-то чужой надел мою кожу поверх моей собственной, пока я отвлеклась на боль.

Мои глаза фокусируются на палитре. Она лежит на столике слева. Хаос красок, мой личный Вавилон. Белила свинцовые (дешевые, крупинками), белила цинковые (хорошие, густые), охра светлая, сиена жженая, ультрамарин... И она. Банка из толстого аптечного стекла с притертой стеклянной пробкой. Краплак красный глубокий. Мой новый пигмент. Моя проклятая драгоценность.

Мне нужна белая основа. Чтобы прописать блики на лицах торговцев, чтобы приглушить эту невыносимую кровавую резкость там, где должен быть просто утренний туман над рекой. Логика художника требует свинца. Свинцовые белила кроют лучше всего, они создают плотную, матовую фактуру.

Правая рука движется сама. Я отдаю себе приказ: «Возьми белила». Нейронный импульс проходит путь от коры головного мозга до мышц предплечья. Я отчетливо чувствую намерение взять квадратную банку из синего стекла, стоящую во втором ряду. Но в момент, когда пальцы должны сомкнуться на прохладном стекле, происходит перехват управления.

Моя кисть изгибается под неестественным углом. Большой палец ложится на круглую шляпку стеклянной пробки краплака. Раздается мягкий хлопок выходящего воздуха. Пробка вынута.

Содержимое банки — вязкая, почти черная в тени жидкость цвета бычьей крови — наклоняется вместе с моей рукой. Время растягивается, превращаясь в густой сироп. Я вижу, как мир замедляется. Я хочу крикнуть, дернуться, остановить собственное тело, но граф держит вожжи крепко. Мои суставы двигаются плавно, изящно, с кошачьей грацией профессионального отравителя.

Кисть совершает широкий, щедрый полукруг.

Густая волна пигмента выплескивается из стеклянного сосуда. Она летит медленно, красиво, распадаясь в воздухе на сотни мелких капель, прежде чем обрушиться на меня. Первый удар приходится точно в центр груди. Краска попадает на грубый хлопок материнского халата.

Звук падения краски на ткань невозможно спутать ни с чем. Это не шлепок воды. Это тяжелый, жирный, всасывающий звук. *Ш-ш-люп*. Краплак мгновенно пропитывает переплетения нитей. Там, где упала капля, ткань темнеет, становясь влажной на вид. Затем пятно начинает расползаться. Оно не растекается кругом, как обычная акварель. Оно ветвится. Тонкие красные ручейки бегут по ткани вверх, цепляясь за волокна, напоминая корневую систему хищного растения.

Алый цвет достигает моих колен через секунду. Холодное стекло банки все еще в моей руке, но я ее уже не контролирую. Пальцы сами ставят сосуд на край верстака с хирургической точностью — ни одна лишняя капля не падает на пол. Идеальный контроль. Контроль убийцы.

Я опускаю взгляд. Подол моего халата теперь представляет собой карту артериальной системы. Красные потоки огибают пуговицы, сливаются в лужи на коленях. Запах... О, этот запах перебивает даже вонь скипидара. Это не запах краски. Это запах раскаленного железа, старых монет и того странного мускусного аромата, который исходил от рубина в лавке Леблана.

— Нет... — шепчу я сухими губами. — Что ты творишь...

В ответ на мое горло давит невидимая рука. Голосовые связки схлопываются. Вместо протеста из горла вырывается низкое, вибрирующее рычание. Животное. Доволеное.

Левая рука — та самая, что была парализована минуту назад, — вдруг оживает. Но она не расслабляется. Напротив, судорога усиливается. Пальцы сгибаются с такой силой, что ногти впиваются в ладонь, прорезая кожу. Из-под ногтей выступают капли настоящей, человеческой, красной крови. Она смешивается с серой пылью на полу.

Граф использует боль. Паралич был лишь отвлечением, шоковой терапией, чтобы отключить мое сопротивление. Теперь мосты сожжены. Нервная система перегружена сигналами, и сквозь эти помехи он транслирует свои команды напрямую в моторные нейроны.

Взгляд сам собой возвращается к мольберту. Этюд рынка Ле-Аль смотрит на меня. Груда овощей на переднем плане выглядит жалко и тускло рядом с той мощью, что только что вырвалась из банки.

Моя правая рука вновь поднимается. На этот раз она берет не кисть. Она берет мастихин — плоскую стальную лопаточку с деревянной ручкой. Затупленное лезвие ловит тусклый свет газового рожка.

Я открываю рот, пытаясь позвать на помощь, но голос окончательно сел. Вместо слов получается только шипение. Кто может мне помочь? Люсьен считает меня сумасшедшей. Венсан Арно далеко. Мир за пределами этой комнаты живет своей жизнью, не подозревая, что в маленькой мансарде на улице Норвен идет процесс пересотворения реальности.

Стальное лезвие погружается в багровую лужу на моем платье. Я зачерпываю крапалак прямо с собственных колен. Металл легко входит в густую массу. Я поднимаю мастихин. По стали медленно сползает тяжелая капля идеальной формы. Она дрожит, живая. Внутри нее преломляется свет, создавая иллюзию глубины — казалось, если заглянуть внутрь, можно увидеть бесконечный колодец, уходящий к центру Земли.

Тибо доволен. Я чувствую его одобрение как физическое тепло, разливающееся по позвоночнику. Страх никуда не делся — он забился в дальний угол моего сознания, скулит оттуда побитой собакой. Но руководит телом сейчас не страх. Руководит экстаз. Чистейший эгоизм творца, дорвавшегося до идеального инструмента.

Мастихин приближается к холсту. Я пишу левой рукой — той самой, сведенной судорогой. Левой рукой брать кисть неудобно, почти невозможно для тонкой работы, но граф исправляет это. Он меняет мою биомеханику. Позвоночник чуть изгибается, плечи разворачиваются под неестественным углом, принимая нагрузку. Мое тело превращается в идеальный механизм для нанесения ударов краской.

Первое касание. Сталь касается загрунтованного льна.