Глава 2. Девочка и призрак

После пентхауса Кортеса прошло тридцать девять часов. Марк спал четыре — сидя в кресле, с револьвером на коленях и плащом на плечах. Частичный протез записал этот сон как неэффективный отдых и предложил заменить его зарядкой от сети. Марк мысленно послал его туда, куда обычно посылал всё, что пыталось заботиться о нём чересчур грамотно.

Теперь он стоял перед ржавыми воротами фабрики. Металл был холодный, в бурых потёках, с выцветшей надписью, где ещё читалось слово «сталь», а всё остальное съела сырость. За забором темнели пустые корпуса, выбитые окна и трубы. Когда-то здесь плавили металл. Теперь тут прятали тех, кого мир уже почти не считал людьми.

Ленц сказал: если девочка жива, искать надо здесь. Не в убежище, не в больнице, не у соцслужб. В подвале под гнилой фабрикой, куда не заглядывают дроны и где сеть работает так плохо, что даже хорошая слежка начинает нервничать.

Марк толкнул створку. Та пошла не сразу, будто ржавчина держала её на упрямстве. Потом отдала скрипом весь свой возраст, и из темноты сразу прилетел голос — хриплый, старый, со злостью, которую ни один кристалл так не соберёт.

— Ещё шаг — и я вышибу тебе колени. У меня дробовик. Без протеза. Без ограничителей. Не заблокируешь.

Марк остановился и поднял руки, не выпуская фонарь.

— Детектив Воробьёв. Ищу девочку, которая была у Кортеса в день убийства. Я один.

Тишина в ответ длилась чуть дольше, чем нужно для оценки угрозы. Значит, старик не один. Значит, стволов как минимум два. Может, три. Место было устроено правильно.

— Если ты Воробьёв, скажи, какой у тебя кристалл.

— Частичный. Гиппокампальный модуль. Старый.

— Поколение.

— Шестое.

— Значит, врёшь меньше, чем новые.

Из тени вышел человек. Худой, сутулый, с лицом, на котором шрамы лежали как старая карта. Левая рука кончалась у запястья грубой культёй. Правой он держал короткий обрез так, будто давно разговаривал им вместо приветствия.

— Воробьёв, — повторил он уже тише. — Тот самый. Полубио. Полукристалл. Про тебя много треплются.

— Болтливый город.

— Плохой город. Заходи. Только револьвер положи на пол.

Марк посмотрел на него.

— Тогда я без оружия.

— Здесь так и надо. Или ты пришёл девочку арестовывать?

— Нет.

— Тогда переживёшь.

Марк присел, положил револьвер у порога, ногой толкнул к стене. Старик кивнул кому-то за спиной. Справа тихо щёлкнул затвор. Вторая точка. Марк так и думал.

— Теперь иди, — сказал старик. — И если твой кристалл начнёт орать, я прострелю тебе башку раньше, чем он договорит.

Они пошли вниз по бетонной лестнице. Запах менялся с каждым пролётом: мокрое железо, старая краска, плесень, стоячая вода. Ниже пошли люди — дым от самодельных горелок, лекарства, каша, грязная ткань, детская моча, мыло, разведённое до прозрачности. Под всем этим держался слабый запах хлеба. Его было мало, но хватало, чтобы понять: тут ещё пытаются жить.

Внизу было тесно. Подвал разбили на ячейки простынями, листами жести и кусками рекламного пластика. Под потолком тянулись старые кабели. Они уже ни к чему не были подключены, но люди всё равно обходили их стороной.

Луч фонаря выхватывал лица. Женщина с младенцем, который спал неестественно тихо. Подросток с ожогом на шее. Мужчина без ног, чинящий на коленях механический будильник. Двое мальчишек под армейским одеялом играли бумажными картами без картинок. Старуха резала картофель так аккуратно, будто готовила не баланду, а праздник.

Экранов не было. Только в дальнем углу стоял старый монитор охраны с выбитым стеклом. На пыли кто-то мелом написал: «не включать». Марк задержал взгляд, и протез сразу подал голос: отсутствие сетевой среды повышает риск дезориентации. Он мысленно заткнул его. Здесь этот голос звучал особенно неприлично.

Старик повёл его глубже.

— Не смотри долго на людей. Они тебя тут не знают.

— Они меня и наверху не знают.

— Наверху боятся формально. Здесь по-настоящему.

Марк ничего не ответил. Это было честно.

У самого конца подвала, за натянутой простынёй, сидела девочка. Она не пряталась. Просто сидела на ящике, поджав ноги, и гладила одноглазого плюшевого зайца, из распоротого бока которого торчала серая вата. Свет керосиновой лампы ложился на лицо неровно. Один глаз казался почти чёрным. Второй — зелёным, ясным до неуместности.

Айла была меньше, чем Марк ждал. Не по возрасту. По весу. Руки узкие, шея узкая, ключицы острые. На ней висел растянутый свитер, когда-то серый, теперь просто подвальный. Волосы собраны кое-как, с выбившимися прядями. Город давно пытался её стереть, но не дожал.

Старик остановился.

— Айла. К тебе.

Девочка подняла взгляд на Марка и не отвела. Взрослые обычно либо сразу смотрели в сторону, либо начинали оценивать. Она просто смотрела, будто сверяла его не с собой, а с чем-то, что уже знала.

— Ты детектив, — сказала она.

Не спросила. Утвердила.

— Бывает.

— Дядя Ленц говорил, ты похож на человека, который не любит, когда им командуют.

— Ленц много говорит.

— Ещё он говорил, что ты злой только до первой правды.

Марк сел на корточки, чтобы не нависать.

— Тогда он перепутал меня с кем-то вежливым.

Айла опустила глаза на зайца.

— Нет. Вежливые у нас обычно опаснее.

Старик за спиной Марка фыркнул. Марк достал флягу, открутил крышку, и в воздухе вспыхнул запах чёрного кофе.

— Хочешь?

Айла помотала головой.

— Мне нельзя. Сердце потом стучит, и приступ приходит быстрее.

Марк убрал флягу.

— Ты была у Кортеса в день убийства.

— Была.

— С матерью?

Айла кивнула.

— Мама убирала этажи. Иногда тайно. У Кортеса не было лицензии на био-персонал. Он не любил платить тем, кого не обязан признавать.

— Почему вы пошли к нему?

— Потому что он три месяца не отдавал деньги. Мама сказала: если не пойти, мы не купим лекарства. А если пойти, может ударить, но хотя бы увидит нас. Она любила, когда её видят.

Сказано было просто, без жалобы. Марк почувствовал, как под челюстью сжались мышцы.

— Что было дальше?

Айла сильнее прижала к себе зайца и на секунду посмотрела в пол.

— Мы пришли рано. В квартире было тихо. Воздух тоже был какой-то чистый, не квартирный. У него был дом, будто там не жили, а показывали, как надо жить. Мама надела перчатки ещё у лифта и сказала: стой у двери, ничего не трогай. Я стояла.

Она говорила коротко, без спешки. Каждая деталь ложилась точнее любого протокола.

— Потом Кортес вышел из кабинета. Он уже был злой. Не на нас. На кого-то другого. У него дрожала левая рука, чуть-чуть. Он сказал маме, что био не имеют права приходить без вызова. Мама сказала, что у нас кончились таблетки. Он засмеялся. Потом её выключил.

Марк промолчал. Слово она выбрала сама.

— На руке у мамы был старый браслет контроля. Такие ещё ставят уборщикам и грузчикам. Кортес подошёл, приложил палец к кольцу, и браслет ударил током. Мама упала так быстро, будто под ней исчез пол. Он даже не посмотрел на неё. Сказал: «Уберите эту био-грязь с прохода».

Старик тихо выругался. Айла не обернулась.

— Ты испугалась?

— Да.

— Кричала?

— Нет.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Там нельзя было кричать. Там всё дорогое. Если бы я закричала, вышло бы, что это я испортила квартиру.

Марк перевёл взгляд на её руки. Узкие ладони, синяя жилка на запястье, тёмная грязь под ногтями, старый след от капельницы на правой кисти.

— Когда пришёл убийца?

— Почти сразу. Я сначала не поняла, что он уже внутри. Дверь не хлопала. Шагов не было. Просто в зеркале стало на одного человека больше.

У Марка внутри сухо щёлкнуло.

— В каком зеркале?

— В большом, у стены. Я его не любила. В нём всё было правильнее, чем рядом. Мама бледнее. Я грязнее. Кортес лучше, чем надо.

Марк видел это зеркало на фото. Представил комнату. Девочку у входа. Мать на полу. Кортес поворачивается. И в отражении появляется ещё кто-то.

— Ты увидела лицо?

— Нет. Капюшон. Маска до носа. Но глаза я видела.

— Какие?

Айла задумалась не как свидетель с протезом. Как ребёнок, который ищет не точное слово, а верное.

— Уставшие. Не злые. И как будто уже после чего-то. Не перед. После.

Протез попытался подсунуть Марку вероятностную схему. Он снова его заглушил.

— Он сказал что-нибудь?

— Мне — да. Очень тихо. «Закрой глаза, маленькая». Не как приказ. Как будто просил.

— И ты закрыла?

— Да.

— Почему послушалась?

Она чуть удивилась.

— Потому что он был первый взрослый в той комнате, который говорил со мной так, будто я человек.

В подвале стало совсем тихо. Даже ложка где-то в глубине перестала звякать о банку.

— Что ты слышала дальше?

— Один короткий писк. Как когда глохнет дешёвая игрушка. Потом шаг. Потом удар. Негромкий. Кортес не кричал.

— Нож?

— Наверное.

— Потом?

Айла сглотнула.

— Потом я открыла глаза. Кортес лежал, а тот человек стоял над ним и плакал.

Она сказала это ровно. От этого ударило сильнее.

— Ты уверена?

— Да.

— Не играл?

— Нет. У него плечи дёргались. Лицом можно подделать многое. Плечами труднее.

Марк смотрел на неё внимательно. Девять лет, а говорит так, будто жизнь давно научила её слушать не слова, а то, что их ломает.

— Что он сказал?

Айла зажмурилась на секунду.

— «Прости. Я должен был сделать это раньше».

— Точно?

— Да.

— И ушёл?

— Не сразу. Посмотрел на маму. Потом на меня. Я думала, сейчас убьёт и меня. Но он сказал: «Не трогай её голову. Дышит — значит, вернётся». Потом ушёл.

— Чем пах?

Девочка кивнула сразу.

— Подвалом. Страхом. Горелой пылью. И ещё чем-то сладким. Слабым. Как лекарство, которое пытаются спрятать во фруктах.

Марк закрыл глаза на секунду. Сладкий след. Не парфюм. Не бытовая химия. Может, стабилизатор для самодельной глушилки. Может, дешёвый антисептик. Может, лекарство.

— Ты раньше его видела?

— Нет.

— Но если встретишь, узнаешь?

Айла долго молчала.

— Не знаю, узнаю ли лицом. Но телом — да.

— Телом?

— Когда рядом с человеком плохо, это одно. Когда страшно — другое. Когда больно ему самому — третье. Он был как рана, которая ходит. Такое не путают.

Старик наконец опустил обрез. Марк встал, разминая колено, и огляделся ещё раз. Тут не было ничего, что можно загрузить в протокол без потери смысла. Ни идеальной записи, ни координат зрачка, ни угла поворота головы. Только сырость, голод, ребёнок с игрушкой и правда, которая не укладывалась в систему.

Он достал сухпаёк и положил рядом с Айлой.

— Ешь.

Она не схватила. Сначала посмотрела на него, потом на старика и только после этого взяла.

— Это за рассказ?