Глава 4. Полынь и тишина

Дорога началась с тишины, которой в городе не было. Не с полной. До полной было далеко. Сначала пришлось пройти через всё, что обычно притворялось порядком: влажные лестницы сервисного выхода, грузовой причал под развязкой, серый поток людей, которые двигались ровно, согласованно, как будто каждому заранее загрузили его траекторию. Марк шёл среди них и чувствовал, как мир снова собирается в свою удобную ложь.

Айла держалась рядом и молчала. Рыжик висел у неё под мышкой, мокрый от речной сырости. Иногда она поднимала на Марка глаза, будто проверяла, здесь ли он ещё. Он был здесь. Пока.

На причале пахло мазутом, мокрым канатом и дрянным кофе из уличного автомата. Марк взял стакан, выпил половину в три глотка и только потом вспомнил, что фляга у него в ладони. Он остановился. Айла показала на его руку, и он выругался одними губами.

С экранирующим колпачком на виске мир начал расползаться ещё на чёрном рынке, когда он только примерил эту серую дешёвку у полуслепого торговца в подвале возле Южного моста. Тогда ему показалось, что он просто пьян. Теперь оказалось — нет. Пьяному хотя бы кажется, что он держит нить. Здесь нить то и дело рвалась. Частичный гиппокамп молчал под колпачком, как придавленный зверёк. Ни подсказок. Ни встроенной стабилизации. Только его голова. Старая, усталая, с дырами, которые он давно привык не замечать.

Баржа на Гудзоне была грузовой, ржавой и медленной. Капитан — био, с двумя золотыми зубами и ожогом на шее — не задавал лишних вопросов. Взял с Марка наличные, посмотрел на Айлу и отвернулся к рулевому столу.

— До Джерси, — сказал он. — Дальше сами.

— Нам и не надо дальше с тобой.

Капитан фыркнул.

— Все так говорят.

Они сидели на пустых ящиках под брезентом, пока баржа ползла вдоль воды. Город отступал медленно, как неохотно закрываемая программа. Башни ещё держались в дымке, дроны ещё резали над рекой свои дуги, но звук уже менялся. Меньше сервомоторов. Больше ветра. Меньше ровного гула распределителей. Больше плеска о железо.

Айла заснула почти сразу, свернувшись на ящике и подложив под голову зайца. Марк не спал. Держал в ладони бумажный билет до киевского пересадочного узла и каждые несколько минут проверял, на месте ли он. Знал, что это плохо. Всё равно проверял.

Поезд до европейского сектора был старый, наземный, с облупленной краской на вагонах. Таких почти не осталось на главных ветках. Медленные. Зависимые от рельса. Честные в своей уязвимости. Потому их и держали на серых направлениях, где корпорациям было не до комфорта.

В вагоне пахло пылью, горячим металлом и чужими куртками. Протезов здесь было меньше. Настоящих усталых лиц — больше. Женщина с ребёнком. Двое стариков с узлами. Подросток с перебинтованной кистью. Мужчина в строительной форме, который всё время трогал правый висок, где под кожей сидела старая дешёвая модель.

Айла смотрела в окно.

— Ты здесь раньше ездила?

— Нет. Мама везла меня в город по-другому. С пересадками. И ночью.

— Боишься?

Она подумала.

— Не сейчас. Сейчас ты рядом.

Марк отвернулся к стеклу. За окном тянулись пустые ангары, низкие склады, полосы воды в бетонных чашах, потом пригороды и поля. Мир становился просторнее и беднее на функции. Здесь дома просто стояли. Криво. С пятнами на стенах. С бельём на верёвках. С людьми, которые поднимали головы на поезд и не выглядели частью одной схемы.

Через три часа у него началась первая настоящая путаница. Он проснулся от того, что Айла дёргала его за рукав.

— Вставай. Это наша пересадка.

— Что?

— Пересадка.

Марк поднялся, посмотрел в окно и увидел, как станция уже уходит назад. Платформа. Люди. Серый козырёк. Всё уплывало.

— Чёрт.

Он рванулся к двери, но поезд уже набирал скорость. Автоматика даже не дала шанса на глупость. Марк ударил ладонью по панели так, что та коротко пискнула.

— Ты спал, — сказала Айла. — Я будила. Два раза. Потом пошла за водой. Вернулась — поезд тронулся.

— Почему не разбудила сильнее?

— Я будила.

Она не оправдывалась. Просто ставила факт на место. Марк выдохнул через нос, сел обратно и закрыл глаза.

— Следующая?

— Через сорок минут. Я посмотрела на схеме.

— Когда успела?

— Пока ты спал.

Следующая станция была хуже. Глухой пересадочный узел, где по перрону ходили два патрульных протеза в бело-серой форме ЕАП. Марк увидел их сразу и опустил голову. Колпачок скрывал излучение частичного модуля, но близкий сканер мог взять и по костной геометрии, и по шраму, и по десятку других мелочей.

— Держись за меня, — сказал он.

Они пошли вдоль стены. Спокойно. Не быстро. Спешка светится ярче паники. Один из патрульных повернул голову в их сторону. Лицо почти человеческое. Гладкое. Нейтральное. Кристалл за ухом мерцал мягким служебным голубым.

— Документы.

Марк остановился, достал пачку бумаг. Настоящих, мятых, с поддельными штампами серой логистической службы. Пальцы слушались плохо. Нужный лист оказался не там. Потом исчез вовсе. Айла вдруг кашлянула. Не громко, но резко, с надрывом. Согнулась пополам и вцепилась в рукав Марка, будто сейчас упадёт.

Патрульный посмотрел на неё.

— Что с ребёнком?

— Радиационная лихорадка, — сказал Марк. — Везу на северный фильтр. Направление в третьем листе.

Патрульный отступил на полшага. Второй мельком просмотрел верхнюю страницу и уже не стал требовать остальное.

— Проходите. И держите её подальше от линии связи.

— С радостью.

Они свернули в грузовой коридор, только когда двери закрылись за спиной. Айла сразу выпрямилась.

— Это ты сейчас придумала?

— Не совсем. Меня правда тошнит в поездах.

К вечеру они добрались до киевского узла. Дальше обычные маршруты кончались. На южной окраине города им продали место в кузове старого электрофургона, который вёз инструменты и фильтры к приграничным строителям. Водитель не хотел брать девочку.

— Дети там долго не живут.

— Эта живёт.

Водитель посмотрел на Айлу, на её глаза, на Рыжика, ничего не сказал и отвёл взгляд.

Фургон трясся на разбитой дороге. За окнами тянулись поля, потом лесополосы, потом пустые участки, где старая асфальтовая лента шла среди выбитой земли и бурьяна. Дроны встречались всё реже. Световые вышки тоже. В какой-то момент Марк поймал себя на том, что уже минут десять не слышит ни одного системного сигнала. Ни служебных пингов. Ни рекламы в ближнем диапазоне. Ни сетевой подложки, к которой мозг города привык так же давно, как к шуму крови в ушах.

Остались только мотор, ветер в щелях и скрип плохо закреплённого ящика в кузове.

— Слышишь? — спросила Айла.

— Что?

— Ничего.

Он прислушался. Да. Именно это. Ничего. Не пустота. Не глухота. А отсутствие слоя, который обычно забивал всё остальное. На его месте проступили отдельные звуки: как ремень тёрся о металлическое кольцо, как в кузове перекатывалась гайка, как у водителя сбивался ритм дыхания.

Ночью они сошли раньше последнего кордона. Дальше — только пешком. Водитель высадил их у бетонного блокпоста, давно выведенного из постоянной эксплуатации. Остались прожектор на поворотной штанге, облезлый щит с эмблемой ЕАП и полузасыпанная будка. Над трассой кружил один старый наблюдатель с ленивой траекторией. Марк дождался, пока тот уйдёт на дальнюю дугу, и повёл Айлу в лес.

Земля здесь уже была другой. Жёсткой. Неровной. С участками, где мох казался чёрным даже в слабом свете. Воздух пах влажной корой, ржавчиной, травой и чем-то ещё — сухим, горьким, будто под слоем листьев всё ещё лежала старая пыль аварии.

— Полынь, — сказала Айла.

— Что?

— Ты нюхаешь. Это полынь.

Он и правда остановился из-за запаха. Полынь резала резко. Она не была похожа на стерильные ароматы из городских климатических систем. Те пахли картинкой о природе. Эта пахла землёй, горечью и упрямством.

Они шли по узкой тропе между соснами. Иногда Айла шла впереди, иногда оборачивалась и ждала, пока Марк нагонит. С экранированным модулем он быстро начал терять ритм. Дважды свернул не туда. Один раз остановился перед поваленным стволом и несколько секунд не мог понять, перелезать через него или обходить. Мысль вернулась с усилием и тупым стыдом.

— Дай карту, — сказал он после третьей ошибки.

Айла протянула сложенный лист. Марк развернул его, посмотрел на лес, отметки, старую просеку, дренажный канал, на знаки, которые сам рисовал ночью в дешёвой гостинице над станцией, и не понял ничего. Линии на секунду стали просто линиями. Он молча свернул карту и вернул девочке.

— Веди.

Айла не улыбнулась. Только кивнула.

Перед рассветом они наткнулись на первую свежую ловушку. Между двумя деревьями была натянута почти невидимая леска с вплетёнными в неё ржавыми гайками и обломками изолятора. Для обычного человека — сигнальная растяжка. Для носителя кристалла в зоне — ещё и примитивный резонансный маркер.

Айла остановила Марка за рукав раньше, чем он сделал ещё шаг.

— Здесь.

— Видишь?

— Нет. Слышу.

Она присела, развела ветки и показала на леску. Марк опустился рядом, достал нож, перерезал линию в двух местах и медленно уложил её на мох.

— Дед Илья?

— Нет. Это ближе к внешнему кругу. Наши так не ставят. Это от тех, кто ловит беглецов.

— ЕАП?

— Или мародёры. Здесь всем нравится чужая слабость.

Свет серел. Лес выступал из темноты кусками: ствол, коряга, куча камней, старая бетонная плита, ушедшая в землю под углом. Иногда среди деревьев попадались знаки прежней жизни — остаток проволочного забора, выгоревшая кабина, ржавый остов легковушки, уже почти проглоченный корой.

Они вышли к старой дороге на рассвете. Точнее, когда-то это была дорога. Теперь — полоса потрескавшегося бетона, через которую росла трава. На обочине стоял ржавый указатель. Часть букв съела коррозия, но название ещё читалось.

Чернобыль-2.

Под ним белой краской кто-то когда-то вывел стрелку налево.

Марк смотрел на табличку дольше, чем нужно.

— Скоро, — сказала Айла. — Дед Илья ждёт.

Он кивнул, но не пошёл сразу. За эти двое суток из него будто вынули не только поддержку памяти, но и тонкий внутренний каркас, на котором держалась привычка к миру. В городе он жил с машиной внутри черепа так давно, что уже не замечал, где заканчивается он и начинаются подпорки. Здесь подпорки отрубили. Остались усталость в коленях, дрожь в пальцах, страх ошибиться, голод, который кофе не забивал, и та старая вещь, из-за которой он всё ещё шёл рядом с этим ребёнком на край чужой карты.

Он сделал первый шаг по бетонной полосе. Потом второй.

Где-то впереди, за редким лесом и низким серым горизонтом, уже должен был стоять саркофаг. Колодец. Землянки. Люди, которых мир записал в дикарей просто потому, что не сумел перевести их в формат. Там же был Илья. Старик, который, по словам Айлы, умел говорить с травой, радиацией и мёртвой техникой так, будто всё это ещё слушало.

Марк шёл и только теперь заметил, что уже несколько часов не слышал внутренний голос протеза. Ни предупреждений. Ни рекомендаций. Ни сухой машинной заботы о сне, страхе, сосудистом тонусе и кофеине. Только ветер. Полынь. Хруст песка под подошвой.

Айла вдруг остановилась. Марк машинально положил руку на рукоять револьвера.

— Что?

Она подняла голову и прислушалась куда-то влево, в сторону редкого молодого леса. Между деревьями мелькнула фигура. Низкая. Быстрая. Потом ещё одна. Не патрульная пластика. Не ровная кинематика протеза.

— Наши, — выдохнула Айла.

Из-за деревьев никто не вышел. Только где-то впереди, уже ближе к самой зоне, коротко ударил по железу невидимый предмет. Один раз. Пауза. Ещё два.

— Дед узнал, что я дома, — сказала Айла и впервые за всю дорогу улыбнулась по-настоящему.

Сигнал повторился уже ближе. Один удар. Пауза. Два коротких. Марк стоял посреди разбитой бетонной полосы и слушал, как этот простой звук идёт через лес. Без сети. Без усилителей. Просто железо, рука и тот, кто знает, как ответить.

Айла шагнула вперёд первой.

— Не бойся. Это свои.

— Я и не боюсь.

— Врёшь.

Из молодых сосен слева вышел мальчишка лет четырнадцати. Худой, в старой брезентовой куртке, с самодельным респиратором на шее и охотничьим карабином, который он держал чересчур уверенно для своего возраста. За ним появилась женщина постарше, широкоплечая, с выжженной прядью у виска и ножом на ремне. Оба были без имплантов. Это Марк понял сразу — по тому, как они двигались. Осторожнее. Тяжелее. Без вылизанной точности.

Мальчишка сначала увидел Айлу. Только потом Марка.

— Айла?

Она кивнула.

— Чёрт... Ты живая.

— Пока да. Где дед?

Женщина подошла ближе, но смотрела не на Айлу, а на Марка: на правый висок, на серый колпачок, на шрам, на руки, на кобуру.

— Кто он?

— Марк. Он со мной.

— Это я вижу. Вопрос был другой.

Марк показал пустую ладонь.

— Частичный гиппокамп. Старый. Заглушён. Полного кристалла нет. Сюда шёл не за вами.

Женщина молчала секунду, потом кивнула мальчишке.

— Проведи по внутренней тропе. На внешнем круге следы. Кто-то крутился с северной стороны.

— Мародёры? — спросила Айла.

— Пока только смотрели.

Женщина перевела взгляд на девочку, и жёсткое лицо чуть отпустило.

— Иди уже, птичка. Пока старик не решил, что мы тебя выдумали.

Айла улыбнулась и почти побежала вперёд. Марк пошёл за ней, стараясь не показать, как сильно плывёт всё внутри. Мальчишка шёл впереди. Женщина — сзади. Не гость. Конвой.

Лес редел постепенно. Между стволами проступали остатки бетонных конструкций. Сначала одна плита, ушедшая в землю боком. Потом ржавый каркас, увитый жёсткой травой. Потом высокий серый массив, которого раньше не было видно из-за рельефа.

Саркофаг не давил величием. Он просто лежал на земле огромной усталой массой, как если бы кто-то когда-то попытался накрыть катастрофу бетоном, а потом сам устал её бояться. По бокам к нему были пристроены более поздние стены — листовой металл, блоки, щиты, где-то даже дерево. Всё это не скрывало старую рану. Только делало её пригодной для жизни.

Старый реактор стоял в стороне от основного поселения. Чёрный, глухой, как обугленная кость. После второго взрыва его латали всем, что было под рукой, потом бросили, потом обжили как последнее убежище на худой случай. Здесь бетон был толще, фон выше, а связь с внешним миром ломалась сама ещё на подступах.

У дальнего входа, ведущего внутрь старого реакторного зала, сидел дед Илья. На перевёрнутом ящике. Без респиратора. В вытертом пальто, которое, казалось, помнило ещё первую эпоху протезов. Руки дрожали, но не беспомощно. Лицо было тёмное от времени и ветра, всё в мелких складках. Глаза — светлые, выгоревшие, но цепкие.

Он не встал, когда увидел Айлу. Просто поставил на землю жестяную кружку и раскрыл ладони. Айла подошла к нему почти бегом, но два последних шага сделала медленно.