Артём появился в больничном секторе Порога через сорок минут после звонка. Транспорт уверял, что нормальный гражданин за это время успевает только принять маршрут и смириться. Он вышел из скоростного коридора в сером служебном костюме и с лицом человека, который лично спорил с каждым турникетом.
Ника увидела брата и разозлилась. Не потому, что он пришёл. Потому что пришёл вот так: прямой, быстрый, с взглядом человека, привыкшего к дверям, которые открываются. Она сидела рядом с Киром в жёлтом круге ожидания. Над ними светилась надпись: «Ваше терпение помогает системе».
— Мам, это дядя Артём? — спросил Кир.
— Похоже. Сейчас проверим, не подсунули ли нам обновлённую версию.
Артём подошёл и посмотрел на браслет Кира. У него дёрнулась скула. Для Артёма это было истерикой.
— Привет, — сказал он.
— Ты опять занят?
— Уже нет.
— Хорошо. А то кисель опять следит.
— Разберусь и с киселём.
— Сначала с врачами, — сказала Ника. — Кисель хотя бы честно мерзкий.
Над креслом мигнула плашка: «Гостевой контакт не подтверждён. Родственникам рекомендуется пройти идентификацию». Артём посмотрел на терминал с вежливой ненавистью.
— Где стойка допуска?
— Там. Только не начинай служебным голосом.
— Каким?
— От которого чайник сам пишет объяснительную.
За стойкой сидел мужчина с причёской, где каждый волос явно прошёл согласование. На бейдже: «Валент Ро. Координатор доступа».
— Гражданин Соль, ваш служебный статус ограничен по родственной ветке.
— Я здесь как родственник пациента.
— Тогда вам требуется гостевой медицинский доступ.
— Оформите.
— Нужно подтверждение опекуна.
Ника подняла руку.
— Подтверждаю. Вот он. Родственник. Не самый удобный, но другого не выдали.
Координатор улыбнулся.
— Гостевой доступ активен на сорок минут. Уровень: наблюдательный. Право клинического запроса отсутствует. Право эмоционального сопровождения ограничено.
— Что значит ограничено? — спросила Ника.
— Рекомендуется избегать давления на пациента и персонал.
— А если персонал давит на нас?
— Персонал оказывает помощь в пределах протокола.
— Конечно. У нас и кирпич, если падает на голову, помогает в пределах гравитации.
Артём бросил на неё быстрый взгляд: не сейчас. Ника ответила таким же: очень даже сейчас, я тут с утра тренируюсь.
— Нам нужен хирург, — сказал Артём.
— Вам назначен специалист коммуникационного сопровождения.
— Пациенту требуется препарат перед операцией. Я хочу услышать клиническую оценку.
— Клиническая оценка недоступна до завершения общественно-ресурсного пересчёта.
Артём стал холоднее. Он разговаривал как человек системы, и это было неприятно даже тогда, когда он бил системой по системе.
— У пациента зафиксированы медицинские показания. Пересчёт не отменяет права семьи на разъяснение риска.
— Право семьи реализуется через информационную памятку.
— Памятку мы уже получили. Там смерть моего племянника названа управляемым эффектом. Очень содержательно.
Координатор моргнул не по расписанию.
— Документ мог быть неверно понят в состоянии тревоги.
— Документ был понят прекрасно. Это с документом беда.
Дверь открылась не сразу, но открылась. Их провели в консультативный кабинет. На двери не было фамилии, только номер и надпись: «Разговор снижает неопределённость». В кабинете их ждал хирург. Настоящий: усталый, с руками человека, который умеет делать что-то важнее презентаций. Его звали Дамир Сен. Он не улыбался без причины, и это Нике понравилось.
— Соль Кир? — спросил он.
— Это я. Но если вы про кисель, я не виноват.
— Про кисель потом. Сейчас послушаем сердце.
Он говорил, без сладкого детского тона. Кир позволил приложить датчики и даже глубоко вдохнул, когда попросили. Ника смотрела на экран, где бегали линии. Линии ничего ей не говорили, зато хирург молчал с настороженным вниманием. Артём стоял у стены. Гостевая карта на груди мигала.
— Ему нужна операция, — сказал хирург наконец. — Гибридная коррекция сосудистого дефекта. Риск есть, но без вмешательства он выше.
Ника сжала край стула.
— То есть операция нужна.
— Да.
Короткое «да» прозвучало грубо. И поэтому было самым добрым словом за день.
— А препарат? — спросил Артём.
— Сирвекта-9 нужна перед вмешательством. У Кира нестабильная сосудистая реакция. Без препарата операция становится опасной до неприемлемого риска. Препарат снижает риск спазма и даёт рабочее окно.
— Сколько времени? — спросила Ника.
Хирург посмотрел не в планшет, а на неё.
— По телу ребёнка — не больше двух суток до резкого ухудшения. По системе у вас написано больше, но система не слышит, как он дышит ночью.
Артём повернулся к экрану.
— В деле стоит сорок восемь часов?
— В деле стоит прогнозное окно. Оно всегда вежливее тела.
Ника хотела спросить ещё, но дверь открылась без стука. Вошёл Валент Ро, а за ним женщина в белом жакете, стерильном до фальши даже для больницы. На бейдже: «Элина Вард. Административный куратор помощи».
Хирург не обрадовался.
— Консультация не завершена.
— Именно поэтому я здесь, — сказала куратор. — Семья должна получить полную картину, а не узкую клиническую тревогу.
— Клиническая тревога иногда называется медициной.
Элина улыбнулась так, как улыбаются люди, заранее простившие тебе неправильное поведение.
— Доктор Сен, доступ к Сирвекте-9 распределяется не только по хирургической срочности.
Ника подняла руку, как в школе.
— Можно я угадаю? По общественному возврату.
— Вы уже ознакомлены с базовой логикой.
— Я бы не называла это логикой. Скорее, гаданием на бедных родственниках.
— Понимаю вашу реакцию.
— Нет, не понимаете. Если бы понимали, вы бы так близко ко мне не стояли.
Артём шагнул вперёд.
— Назовите критерий отказа.
— Никто не говорил об отказе. Пациент переведён в условно-ожидающий статус.
— Это отказ, который стесняется представиться.
В кабинете стало тихо. Хирург опустил глаза к планшету, будто прятал там злость. Элина раскрыла папку на экране.
— Сирвекта-9 относится к дефицитным стабилизаторам. Индекс учитывает вероятность успешного вмешательства, длительность восстановления, семейную устойчивость, прогноз сопровождения и потенциальную гражданскую отдачу пациента.
— Ему пять, — сказала Ника.
— Именно поэтому прогноз долгосрочный.
— У него долгосрочный прогноз — вырасти и перестать спорить с киселём. Хотя я не настаиваю, кисель сам виноват.
— Я всё равно буду спорить, — тихо сказал Кир.
— Видите, гражданская позиция уже есть.
Артём попытался вывести расчёт на свою гостевую карту, но половина полей тут же закрылась.
— Почему я не вижу расчёт?
— Гостевой доступ даёт право сопровождения, не анализа.
— Я пытаюсь понять, почему ребёнку не дают препарат.
— Его ресурсное окно не подтверждено.
— Это не причина. Это наклейка на причине.
Элина посмотрела на координатора. Тот коснулся браслета, и карта Артёма пискнула: «Эмоциональное давление: предупреждение».
Ника засмеялась коротко и неприятно.
— Быстро. Он только начал быть полезным, а вы уже его в хулиганы записали.
— Мы фиксируем не личность, а поведение.
— Удобно. Можно ударить человека дверью и назвать это динамикой входа.
Артём не улыбался.
— Доктор Сен, подтвердите при администраторе: операция показана, препарат необходим.
Хирург поднял глаза. Куратор смотрела спокойно, но в этом спокойствии было предупреждение.
— Операция показана, — сказал он. — Сирвекта-9 необходима для безопасного окна. Без стабилизации риск неприемлемый.
— Для кого неприемлемый? — спросила Элина. — Для хирурга, для семьи или для всей системы распределения?
— Для ребёнка.
— Ребёнок находится внутри системы распределения.
— Ребёнок находится на стуле.
Ника посмотрела на врача с благодарностью. После всех «окон» и «возвратов» это прозвучало как нормальный воздух.
— Республика обязана думать шире частного случая, — сказала Элина.
— Частный случай зовут Кир, — сказал Артём.
— Мы видим имя пациента.
— Нет. Вы видите строку.
Карта пискнула: «Повторное эмоциональное давление».
Кир нахмурился.
— Дядя Артём, ты давишь?
— Похоже, да.
— На взрослых?
— На взрослых.
— Тогда нормально. Они большие.
Ника взяла Кира за руку. Браслет был тёплый и жёлтый.
— Гражданка Соль, не усиливайте конфликт, — сказала Элина. — Агрессивная коммуникация родственников может ухудшить прогноз сопровождения пациента.
— То есть если мой брат спорит, лечить моего сына станет менее выгодно?
— Не менее выгодно. Менее устойчиво.
— Спасибо. Я всегда мечтала, чтобы мне объяснили шантаж через устойчивость.
Валент Ро шагнул ближе.
— Мы можем предложить семье пакет спокойного ожидания. В него входит консультация психолога, мягкое сопровождение решения и при необходимости помощь с последующей апелляцией.
— Последующей? — спросила Ника.
— В случае неблагоприятного исхода.
— Вы сейчас продаёте мне скидку на жалобу после смерти ребёнка?
— Ника, — тихо сказал Артём.
— Нет, подожди. Мне интересно. Там бонусы есть? Каждая третья утрата бесплатно? Или накопительные баллы на смирение?
Лицо Элины чуть треснуло. Значит, под инструкциями кто-то всё-таки сидел.
Кир потянул Нику за рукав.
— Мам, мы пойдём домой?
От вопроса у Ники перехватило дыхание. Домой. Будто браслет снимется у выхода, а сердце Кира решит поработать без претензий.
— Пока нет. Нам надо добиться самой скучной операции. После неё я разрешу тебе торжественно не есть больничный кисель.
Хирург посмотрел на экран и резко встал.
— Киру нужно вернуться в наблюдение. Сатурация просела после нагрузки.
— Какой нагрузки? — спросила Ника.
— Разговор тоже нагрузка.
Элина тут же сказала:
— Именно поэтому эмоциональная среда должна быть стабильной.
— Не начинайте, — сказал хирург.
Он сказал негромко, но так, что даже координатор замолчал. Киру поставили переносной датчик. Ника увидела цифры, которые не понимала, но боялась. Больница опять говорила цифрами. У неё был огромный словарь и ни одного слова, которое можно прижать к груди.
Санитарный модуль подъехал сам и предложил детское кресло. Кир согласился садиться только после обещания, что кресло не умнее его грузовика.
Они вышли из кабинета. Артём шёл рядом, а его гостевая карта светилась оранжевым.
— Что это? — спросила Ника.
— Предупреждение. За эмоциональное давление.
— Поздравляю. Ты стал родственником.
— Ника, я найду расчёт.
— Мне не расчёт нужен. Мне нужен препарат.
— Одно ведёт к другому.
— У тебя всё ведёт к расчёту. Даже совесть, наверное, по таблице приходит.
Он хотел ответить, но мимо проходили люди, и все смотрели мимо. В больнице быстро учились не задерживать взгляд на чужой беде: твоя заметит и тоже поднимет руку.
Кир в кресле поднял руку.
— Можно я скажу?
— Можно.
— Вы оба шумите. А кресло едет медленно, потому что ему неловко.
Санитарный модуль сообщил:
— Скорость выбрана с учётом комфорта пациента.
— Видишь, — сказал Кир. — Ему не неловко. Оно вредное.
Ника всё-таки засмеялась. Смех был короткий, но настоящий.
Когда они вернулись в жёлтый круг, над креслом Кира горело уведомление: «Опекун должен пройти уточнение эмоционального профиля». Координатор подошёл с планшетом.
— После консультации зафиксировано повышение конфликтности семейной среды. Это не санкция, а забота о качестве восстановления.
— Конечно. У вас санкции ходят в белом.
На планшете был новый статус. Ника увидела своё имя, жёлтый значок и строку: «Опекун: риск нелояльности. Рекомендовано ограничить прямые клинические контакты до стабилизации поведения».
— Вы закрываете мне разговор с хирургом?
— Не закрываем. Перенаправляем через административный канал.
— То есть закрываете.
Артём шагнул ближе.
— Опекун имеет право на медицинскую информацию.
Карта на его груди пискнула громче.
«Гостевой доступ пересмотрен. Оставшееся время: двенадцать минут. Уровень: сопровождение без вмешательства».
Ника поняла, как это работает. Система била не по Артёму, а через него.
Валент Ро протянул планшет.
— Подпись означает только ознакомление.
— У вас подписи всегда означают «только». Потом оказывается, что человек добровольно согласился на собственное исчезновение.
— Отказ от подписи будет отражён в профиле.
Ника взяла стилус. Кир смотрел снизу, из кресла. У него опять побледнели губы, и вся её красивая злость стала маленькой. Она подписала. Не потому, что согласилась. Потому что ей нужен был доступ к следующей минуте.
Планшет мигнул.
«Ознакомление подтверждено. Спасибо за конструктивное участие».
— Пожалуйста, — сказала Ника. — Всегда рада участвовать в собственном удушении.
Новое уведомление появилось на браслете Кира. Жёлтый свет стал глубже, янтарным.
«Статус пациента подлежит повторному пересчёту в связи с изменением семейного профиля».
Артём побледнел.
— Они прикрепили мой спор к твоему делу.
— Наш спор, — сказала Ника.
— Ника…
— Не начинай. Я тоже говорила.
— Я должен был молчать?
— Нет. Ты должен был прийти раньше.
Это было несправедливо. Она знала и всё равно сказала. Артём принял удар молча, потом достал маленькую служебную пластину и быстро что-то набрал.
— Что ты делаешь?
— Запрашиваю продление гостевого доступа.
— Тебе же ограничили вмешательство.
— Значит, буду сопровождать очень внимательно.
На его экране вспыхнула красная строка. Он убрал пластину.
— Не дали? — спросила она.
— Дали повод искать другой вход.
— Артём, мне сейчас не нужен подвиг. Мне нужно, чтобы ему сделали операцию и не наказали нас за то, что мы этого хотим.
Он посмотрел на Кира. Мальчик уже не слушал. Он устало прислонился к боковой подушке и держал грузовик на груди, как маленький металлический щит.
— Я понял, — сказал Артём.
— Ты опять услышал.
— Нет. В этот раз понял.
Над их кругом раздался мягкий голос:
— Семья пациента Соль Кир приглашается в зону спокойного ожидания. Просим сохранять доверие к маршруту помощи.
Кресло само развернулось к боковому проходу. Ника взялась за ручку, хотя модуль ехал без неё. Ей нужно было держать хоть что-то. Артём пошёл рядом. Его карта мигала оранжевым и считала последние минуты.
У входа Ника оглянулась. За стеклянной перегородкой стоял хирург Сен. Он смотрел на них, но подойти уже не мог. Между ними была прозрачная дверь, два администратора и вся заботливая Республика.
На стене загорелась новая строка, общая для всех троих:
«Опекун: риск нелояльности. Доступ ребёнка пересчитать».
Ника прочитала её без удивления. Удивление кончилось раньше. Остались Кир, янтарный свет браслета и понимание, что больница только что перестала лечить их как семью и начала оформлять как угрозу.
О проекте
О подписке
Другие проекты