Глава 2. Очередь общественного возврата

Больничный сектор Порога пах чистотой так настойчиво, что Нике хотелось открыть окно и впустить хоть что-нибудь живое: пыль, мокрый асфальт, даже запах дешёвой лапши из автомата. Но окон здесь не было. Всё дышало через фильтры и улыбалось с экранов, будто люди пришли не лечиться, а сдать тревогу в гардероб.

Кир сидел у неё на коленях, хотя для пятилетнего мальчика это считалось ударом по репутации. Он терпел, потому что устал. Ника чувствовала его спину через больничную кофту: горячую после каждого кашля. На запястье у него мигал зелёный браслет. Ника смотрела на этот цвет так внимательно, будто могла удержать его силой взгляда.

Очередь была устроена красиво. Пациентов не ставили друг за другом, чтобы никто не видел, кто дошёл быстрее, а кто исчез. Их рассаживали по цветовым кругам: голубой — наблюдение, зелёный — подготовка, жёлтый — уточнение доступа, серый — сопровождение решения. Красного круга не было. Красный прямо намекал на кровь.

— Мам, мы в каком цвете? — спросил Кир.

— В зелёном.

— Это хорошо?

— Это значит, что нас пока не посадили в цвет тухлого супа.

Кир подумал и кивнул. Детям иногда легче было сказать правду через суп, чем через статус. Ника поправила ему одеяло. На бирке было написано: «Согревает ожидание». Она решила, что человек, придумавший это, явно никогда не ждал с больным ребёнком.

Над кругами плавали номера. Они не двигались по порядку. Очередь была умной: пересчитывала возраст, срочность, прогноз, стоимость лечения и ещё тысячу вещей, которые назывались заботой, пока не касались твоего ребёнка.

— Соль Кир, — сказал потолок приятным голосом. — Подтвердите присутствие пациента.

Ника подняла руку к терминалу. Экран показал лицо женщины без возраста и усталости.

— Добро пожаловать в Медицинское Кольцо, гражданка Соль. Ваше ожидание важно для баланса помощи.

— Моё ожидание в восторге. Оно давно мечтало стать важным.

— Приложите браслет пациента.

Ника взяла руку Кира. Браслет пискнул. На экране появились строки: «Гибридная коррекция сосудисто-сердечного дефекта. Предварительная стабилизация: Сирвекта-9. Статус: ожидает подтверждения ресурсного окна».

— Где хирург? — спросила Ника.

— На данном этапе прямой контакт с хирургическим специалистом не повышает точность ожидания.

— Зато может повысить моё желание не кричать на стену.

— Ваш запрос понятен.

— Правда? Тогда выполните.

Терминал потемнел, как человек, который закончил разговор первым.

— Вас пригласят к регистратору медицинского доступа.

— Регистратор — это врач?

— Регистратор помогает семье понять траекторию помощи.

— То есть нет.

Кир тихо засмеялся, но закашлялся. Ника прижала его к себе, и внутри всё сжалось в маленький злой комок. После рождения Кира она стала специалистом по страху: температура, пустой холодильник, задержка зарплаты, кашель, не похожий на вчерашний. Но сегодняшний страх сидел снаружи — в стенах, терминалах и браслете, который мог поменять цвет без её разрешения.

Регистратор сидела за низкой стойкой без стекла. Над столом висела надпись: «Решение легче, когда оно объяснено». Ника села напротив, усадила Кира рядом и поставила сумку так, чтобы достать воду, салфетки и игрушечный грузовик без заднего колеса.

— Гражданка Соль, — сказала регистратор. — Вы уже ознакомлены с предварительным статусом.

— Я ознакомлена с тем, что мой сын сидит в очереди, а операция куда-то спряталась. Хотелось бы ознакомиться с тем, где она.

— Операция не спряталась. Окно хирургической коррекции проходит общественно-ресурсное подтверждение.

— Переведите на язык, где есть глаголы.

Регистратор моргнула.

— Препарат Сирвекта-9 ограничен. Система учитывает срочность случая и долгосрочный прогноз общественного возврата.

Ника сначала решила, что ослышалась. Слова прозвучали тихо, прилично. Будто ей сообщили не о ребёнке, а о холодильнике по программе замены.

— Возврата? Вы сейчас про Кира?

— Про результат лечения в общественной системе. Это стандартная формулировка.

— Моему сыну пять лет. Его главный общественный возврат — не мазать кашу на стол.

Кир обиженно повернулся к ней.

— Я уже не мажу.

— Ты вчера накормил кашей грузовик.

— У него тяжёлая работа.

Регистратор посмотрела на Кира, и на секунду её лицо стало человеческим. Потом она опустила глаза к панели.

— Прогноз учитывает медицинский риск, семейную устойчивость и способность опекуна обеспечить восстановление.

Ника кивнула, будто это можно было принять.

— То есть он больной, я бедная, и поэтому вы думаете, стоит ли он лекарства.

— Система не оценивает человека как «стоит» или «не стоит». Она распределяет ограниченные возможности.

— Очень рада, что слово «стоит» вам не нравится. А то я уже испугалась, что мы на рынке, где детей взвешивают с чеком.

Регистратор сжала губы.

— Я вижу, что вам тяжело.

— Великое открытие. Запишите в историю болезни.

— В историю болезни записываются медицинские показатели.

— Тогда позовите того, кто их читает.

— Хирургическое окно будет пересчитано после уточнения семейного индекса.

Ника посмотрела на Кира. Он делал вид, что занят грузовиком, но слушал каждое слово. Дети всегда слушали, когда взрослые думали, что говорят достаточно непонятно.

— Кир, съезди грузовиком до моей сумки и проверь, не сбежало ли печенье.

— Оно не может сбежать. У него ног нет.

— Значит, поймать будет легче.

Кир нехотя сполз со стула. Ника дождалась, пока он отойдёт, и наклонилась к регистратору.

— Скажите прямо. У него есть показания к операции?

Регистратор посмотрела в панель.

— Медицинские показания зафиксированы.

— Операция нужна?

— Решение проходит подтверждение.

— Я не спрашиваю про решение. Я спрашиваю, нужна ли операция.

— Я не уполномочена давать клиническую оценку.

— Но уполномочены говорить мне про возврат от моего ребёнка.

Регистратор покраснела. Ника пожалела её. За стойкой сидел не терминал, а девушка, которую научили говорить так, чтобы плохие вещи проходили через рот без следов.

— Если вы подадите апелляцию до пересчёта, — сказала регистратор тише, — это может ухудшить эмоциональный профиль опекуна. Лучше дождаться полного уведомления.

— Полного отказа?

— Полного уведомления.

— В Республике даже отказу выдали праздничный костюм.

На соседнем голубом круге женщина с мальчиком на руках тихо всхлипнула. Она отвернулась, но терминал над её креслом сменил подсветку. К ней направилась сотрудница в светлом жилете. Не врач. Поддержка ожидания. В Кольце плач не оставляли без внимания. Его оформляли.

Когда Ника вернулась в зелёный круг, Кир нашёл печенье и пытался разделить его с грузовиком.

— Он не ест, — сказала Ника.

— Он понарошку.

— Тогда пусть понарошку худеет. Нам самим мало.

Кир откусил крошечный кусок и прижался к ней боком.

— Мам, операция будет сегодня?

— Они думают.

— Долго?

— Они государственные. У них думалка с очередью.

— А если они плохо подумают?

Улыбка держалась на одной нитке.

— Тогда мы им поможем. У меня богатый опыт объяснять людям очевидное.

К ним подсела та самая женщина из голубого круга. Мальчика она держала так крепко, будто его могут пересчитать прямо из рук.

— Не плачьте при них, — сказала женщина почти шёпотом.

— Простите?

— Не плачьте. И не спорьте громко. Они это пишут в эмоциональную предсказуемость опекуна. Потом скажут, что восстановление дома рискованное.

— Вы серьёзно?

Женщина криво улыбнулась.

— Я тут второй раз. В первый думала, что больница — место, где смотрят на анализы. Оказалось, на мать смотрят не меньше. Если дрожит — среда нестабильна. Если не дрожит — недостаточная привязанность. Идеальная мать у них умерла до приёма и не мешает процедурам.

Ника тихо хмыкнула.

— Удобная женщина. Не спорит, не плачет, не просит врача.

— И не портит статистику.

Кир поднял голову.

— Мам, ты плакала?

— Нет. Я проверяла, работает ли лицо.

— Работает?

— Местами.

Женщина посмотрела на него и смягчилась.

— Как зовут?

— Кир.

— Лана. А это мой Мишка. Он спит, потому что у него умнее всех расписание.

— Вам что сказали? — спросила Ника.

— Мы пока в голубом. Голубой — это когда все улыбаются и никто ничего не обещает. А вам?

— Мы зелёные.

Лана посмотрела на браслет Кира.

— Тогда держитесь за зелёный. Жёлтый — гадкий цвет. Делает вид, что он солнце.

Ника хотела ответить, но над их кругом вспыхнул сигнал. Зелёный свет вокруг кресел будто разбавили водой. Браслет Кира пискнул один раз. Цвет сменился на жёлтый.

— Это плохо? — спросил Кир.

— Это некрасиво. А всё некрасивое мы потом обжалуем.

Над ними появился текст: «Медицинский доступ пациента переведён в условно-ожидающий. Семье рекомендовано сохранять конструктивное спокойствие».

Лана выдохнула сквозь зубы.

— Не бегите сразу к стойке. Они это любят. Сначала прочитайте, что именно написали.

— Я уже прочитала. Они написали, что мой ребёнок стал условием.

— Вот именно. Теперь каждое ваше движение — тоже условие.

Ника не встала сразу. Она посадила Кира на кресло, дала ему грузовик, поправила одеяло. Руки слушались плохо, но слушались. Она подошла к стойке без спешки. Смешно: в больнице, где у ребёнка менялся доступ, мать должна была двигаться так, будто выбирает йогурт.

— У нас сменился статус, — сказала она регистратору.

— Да, гражданка Соль. Решение перешло в уточняющую фазу.

— Что это значит для операции?

— Операционное окно временно не подтверждено.

— Вы повторяете одно и то же другими словами. Это у вас разминка?

— Я понимаю ваше беспокойство.

— Нет. Вы его регистрируете. Это разные виды спорта.

Регистратор опустила голос:

— Вам будет выдана распечатка с объяснением.

— Мне нужен врач.

— Подождите у бокового коридора. Я поставлю вам технический вопрос. Тогда к вам подойдёт интерн.

— Спасибо.

— Я ничего не обещала.

— Здесь это уже почти благословение.

Боковой коридор был не таким красивым: свет холоднее, стены проще, пол не блестел так отчаянно. Ника вернулась за Киром и повела его медленно, чтобы он не устал. Лана кивнула ей на прощание. Она передала не надежду, а инструкцию по выживанию.

Врач-интерн появился через семь минут. Молодой, худой, с недосыпом под глазами. Планшет он держал как щит.

— Соль Кир?

— Да. А вы врач или ещё траектория помощи?

Он устало улыбнулся.

— Ординатор Савельев.

— Ника Соль. Это Кир. Кир не любит кисель, но готов рассмотреть переговоры, если кисель извинится.

Кир поднял глаза.

— Я не готов.

— Видите, доктор, пациент настроен жёстко.

Савельев присел перед Киром, не над ним, а рядом. Ника это заметила.

— Можно послушать?

Кир посмотрел на Нику. Она кивнула. Савельев приложил датчик к груди, потом к боку и посмотрел на экран. Его лицо стало спокойнее, чем надо. Ника знала: когда врачи так смотрят в цифры, хорошего там мало.

— У него есть показания к операции? — спросила она.

Савельев не ответил. Коридор был пуст, но камеры смотрели из углов.

— Медицинские показания есть.

— Значит, операция нужна.

— Да.

Слово было короткое, обычное. Ника пошатнулась от облегчения и злости одновременно.

— Тогда почему его перевели в условно-ожидающий?

Савельев посмотрел на жёлтый браслет.

— Потому что подтверждение препарата и окна идёт не по медицинской линии.

— А по какой?

— Я не могу это комментировать.

— Доктор, у меня сегодня коллекция людей, которые не могут. Вы хотя бы скажите, кто может.

Он наклонился ближе, будто поправлял крепление датчика. Голос стал почти неслышным.

— Показания чистые. Отказ не медицинский. Не подавайте резкую апелляцию отсюда. Сначала найдите человека, который умеет читать закрытые ветки.

У Ники пересохло во рту.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что у него есть время, но его меньше, чем пишет очередь.

Браслет Кира внезапно мигнул частым жёлтым. Савельев отстранился. На стене проснулась плашка: «Нерегламентированное клиническое взаимодействие. Просим специалиста соблюдать маршрут коммуникации».

Лицо врача закрылось. Не стало чужим, но стало рабочим.

— Семье будет выдано официальное объяснение статуса, — громко сказал он. — Рекомендуется сохранять спокойствие.

— Спасибо за то, что ничего не объяснили. Очень в стиле учреждения.

— Ваш запрос понятен, — сказал Савельев.

И в этих трёх словах Ника услышала предупреждение: молчите, нас слушают.

Он ушёл быстро. Через минуту к Нике подъехал маленький печатный модуль. Бумагу в Кольце выдавали редко: её нельзя обновить задним числом. Ника поняла, что документ не для неё. Бумага нужна была, чтобы потом сказать: семья уведомлена.

Она взяла лист. Кир потянулся посмотреть, но Ника подняла бумагу выше.

— Там скучно.

— Насколько?

— Настолько, что даже грузовик уснёт.

Кир поверил не полностью, но спорить устал. Ника пробежала глазами строки: «ресурсное окно», «семейная устойчивость», «прогноз сопровождения», «конструктивное ожидание». Всё это было ожидаемо. Уютно в своей мерзости.

А потом она увидела нижний абзац, напечатанный мелко, будто сама бумага стыдилась.

«При текущем статусе пациента социальный эффект неблагоприятного исхода признан управляемым. Смерть пациента не прогнозируется как фактор значимого общественного возмущения при условии корректной коммуникационной упаковки».

Ника прочитала это один раз. Потом второй. Буквы не изменились. Мир тоже не изменился: свет горел, пол блестел, терминалы улыбались, где-то ребёнок просил воды, а государство только что сообщило ей, что смерть её сына можно аккуратно упаковать.

Кир дёрнул её за рукав.

— Мам, что там?

Ника сложила лист пополам. Ровно. Потом ещё раз. Руки уже не дрожали. Для эмоциональной предсказуемости плохо, зато помогало не упасть.

— Там написано, — сказала она, — что у нас впереди самый скучный аттракцион для терпеливых детей.

— А приз?

Ника посмотрела на жёлтый браслет, на коридор, куда ушёл интерн, и на терминал, готовивший модуль спокойствия. Потом убрала распечатку в сумку, рядом с печеньем и грузовиком без колеса.

— Приз, — сказала она, — самая скучная операция на свете. И мы её заберём.