Глава 3. Город на отметке 716

Яна Руднева считала, что человек узнаётся не по словам, а по тому, что он берёт из дома при эвакуации. Документы брали все. Лекарства — почти все. Деньги — кто успевал. А дальше начиналась правда: кот в переноске, икона в пакете из супермаркета, ноутбук без зарядки, свадебный альбом, кастрюля, дедовы медали, орхидея в пластиковом ведре, три банки варенья, потому что «ну не оставлять же». Один мужчина тащил микроволновку, и Яна сначала решила, что он сошёл с ума, а потом увидела: внутри сидел мокрый попугай.

— Он кусается, — сказал мужчина виновато. — А так хоть не улетит.

— Логично, — сказала Яна и включила камеру. — Попугай согласен на съёмку?

Из микроволновки раздалось такое слово, что согласие показалось сомнительным.

Вода стояла во дворах по колено. Яна дважды за утро черпнула сапогом так, что внутри захлюпало. Сапоги перешли из категории обуви в категорию личных аквариумов.

На жилете у неё было написано «ВОЛОНТЁР», на груди болталась камера, в кармане пищал телефон, а в голове сидела мысль: не снимай людей так, будто они экспонаты. Она повторяла это себе с первого дня паводка. Красивый кадр потом лайкали, пересылали, ставили в ролик под тревожную музыку, а человек в кадре возвращался в мокрую квартиру и искал сухие носки.

— Девушка, вы с телевидения? — спросила старушка у подъезда.

— Нет. Я сама по себе.

— Это хуже или лучше?

— Пока непонятно. Но я не прошу сказать «как вы себя чувствуете» на фоне затопленного дома.

— Уже лучше. А то я бы сказала.

Старушка держала в руках клетку с хомяком и пакет с фотографиями. На голове у неё был розовый дождевик, детский, с ушками. Вид у неё был такой суровый, что ушки не смели выглядеть смешно.

— Вам помочь?

— Мне семьдесят четыре года, я пережила три переезда, двух мужей и ремонт в поликлинике. Мне можно помочь только не мешая. А вот Лидке с третьего помоги, она кота поймать не может. Кот умный, понял, что эвакуация — это к ветеринару.

Яна пошла к третьему подъезду. По дороге снимала короткими кусками: руки спасателя, который держит дверь; мальчика, прижимающего к груди аквариум без рыбок; женщину с ноутбуком в пакете, где раньше лежал хлеб; дворника, который пытался вытащить из воды мусорный бак и ругался с ним как с родственником.

Уровень воды в городе утром объявили официально: 716 сантиметров у контрольного створа. Цифра шла в бегущей строке, в голосовых уведомлениях, в сообщениях от администрации. Сначала она звучала как сводка. Потом стала паролем. Люди говорили: «Уже семь-шестнадцать», и понимали друг друга. У каждого двора появилась своя отметка: у кого вода взяла первую ступеньку, у кого подоконник подвала, у кого собачью будку. Большая цифра из новостей превратилась в личную линейку страха.

В третьем подъезде кота не нашли, зато нашли хозяйку кота, Лидию Павловну, которая стояла по щиколотку в воде и держала раскрытую переноску.

— Он под ванной, — сказала она. — Сидит и смотрит, как прокурор.

— Кот или прокурор?

— Кот. Прокурор бы уже эвакуировался по знакомству.

Яна отдала камеру соседскому мальчишке лет десяти, предупредив, что если он уронит, она будет плакать громче всех сирен. Мальчишка взял камеру бережно, торжественно.

— Я снимаю?

— Снимаешь. Только не снимай меня снизу, я и так сегодня выгляжу как мокрая курица с долгами.

Кота вытаскивали втроём: Яна, Лидия Павловна и спасатель по имени Толик, который сказал, что лучше бы он работал с крокодилами, у них хотя бы характер честный. Кот вылетел из-под ванны серой тряпкой с глазами, оставил Яне три царапины и, к всеобщему удивлению, сам залез в переноску.

— Видите? — сказала Лидия Павловна. — Понимает по-хорошему.

— Он только что пытался меня убить.

— Значит, вы ему понравились. Он чужих игнорирует.

На улице мальчишка всё держал камеру. Снимал он не воду и не спасателей, а собственные сапоги. Получалось концептуально.

— Как тебя зовут?

— Паша.

— Паша, ты снял великое кино про резиновые сапоги.

— Я боялся поднять. Вдруг уроню.

— Это разумнее, чем половина моих решений.

Он вернул камеру и спросил:

— Вы домовых снимаете?

Яна решила, что ослышалась.

— Кого?

— Домовых. У нас один был. Дед сказал, если уезжаешь из дома, домового надо позвать, а то он останется и обидится. Я позвал, а он не идёт.

Паша говорил серьёзно. Не так, как дети рассказывают выдумку, проверяя, поверит ли взрослый. На нём была куртка на размер больше, мокрая шапка и выражение человека, у которого в один день забрали двор, кровать, школу и домашнего духа.

— А как он выглядит?

— Деревянный. Маленький. Дед вырезал. С бородой. Он у печки стоял, но печка теперь в воде.

Лидия Павловна, проходя мимо, тихо сказала:

— Игрушка это. Отец его сделал. Домовёнок. Они без него не уедут, уже двадцать минут автобус держат.

Яна посмотрела на подъезд. Вода прибывала медленно, но уверенно. Внутри было тёмно, пахло сыростью, старым деревом и тем особым подъездным запахом, который не смывался даже паводком.

— Пойдём, — сказала она Паше. — Только быстро. Я героиней быть не умею, у меня лицо не то.

— А какое надо?

— Чтоб на памятнике хорошо смотрелось. У меня нос красный.

Спасатель Толик хотел возразить, но Яна посмотрела на него так, как смотрят люди, решившие сделать глупость. Толик вздохнул, взял фонарь и пошёл первым.

Квартира Паши была на первом этаже. Вода стояла в коридоре, тапочки плавали у двери спальни, как маленькие утонувшие лодки. Под ней карандашом криво написано: «Паша взрослый». Яна не стала это снимать. Бывают кадры, которые камера не заслужила.

— Печка там, — сказал Паша и показал на кухню.

У печки вода была мутнее. Толик посветил фонарём под табурет, потом за ведро, потом под шкаф.

— Нету твоего бородатого.

Паша побледнел.

— Он не мог уйти.

Яна опустилась на корточки и увидела, что дверца у нижнего шкафчика приоткрыта. Внутри лежали банки, тряпки, старая тёрка и маленькая деревянная фигурка, прижатая к стенке. Домовёнок был с кривой бородой, большими ушами и таким недовольным лицом, будто его вынудили участвовать в эвакуации против устава.

— Нашёлся, — сказала Яна. — Сидел в засаде.

Паша схватил фигурку, прижал к груди и впервые за утро улыбнулся.

— Он боялся воды.

— Ничего. Многие боятся. Просто не все признаются, особенно взрослые дяди в форме.

Толик фыркнул.

— Я всё слышу.

— Вот и хорошо. Может, запомните.

Когда они вышли, автобус сигналил. Пашина мать плакала и ругалась одновременно, что у женщин в эвакуации получалось особенно быстро. Паша залез внутрь, посадил домовёнка на колени и помахал Яне через стекло. Пусть хоть что-то останется так.

К дамбе её отправили через час. Официально — помочь с волонтёрами и снять укрепление для городского канала. Неофициально — потому что Яна умела пролезать туда, куда её не звали, и задавать вопросы так, будто случайно.

Дамба была похожа на мокрый муравейник. Люди таскали мешки, техника рычала, насосы гудели, военные ставили временные ограждения. Дроны висели над водой серебряными рыбами, иногда ныряли ниже и возвращались с грязными боками. На экране у мобильного штаба мигали карты, красные зоны, жёлтые стрелки и лица тех, кто давно хотел домой, но забыл, где это.

Яна сняла общий план, потом руки женщины-волонтёра, которая завязывала мешки быстрее любого автомата. Женщина заметила камеру.

— Только не снимай, как я матерюсь.

— Почему?

— Дети увидят.

— Дети сейчас таскают песок и спорят с полицией. Они уже многое видели.

— Тогда снимай. Может, хоть муж поймёт, как надо работать лопатой.

У края дамбы Яна увидела трещины. Сначала решила, что это размыв: грязь, глина, вода делает своё дело. Они шли короткими углами, ломались, собирались, как знаки. Яна приблизила камеру. Или на старую карту, если смотреть после бессонной ночи.

Она присела и сняла крупно.

— Камеру уберите, — сказал за спиной мужской голос.

Яна обернулась. Перед ней стоял Егор Слепцов. Она знала его по брифингам: инженер безопасности, человек с лицом «у меня есть приказ, и он мне тоже не нравится». В таких людях раздражало то, что они редко повышали голос. Приходилось злиться самой за двоих.

— Я снимаю работу волонтёров.

— Волонтёры в другой стороне.

— Они везде. Это их суперспособность.

Егор протянул руку.

— Запись с трещинами удалите.

— Почему?

— Потому что это режимный объект.

— Трещина стала режимной после того, как я её сняла, или с рождения?

— Яна Руднева, верно?

Её это не порадовало.

— Ух ты. У вас тут карточки на всех с камерой?

— На тех, кто уже два раза пытался пройти через оцепление под видом доставки чая.

— Один раз это был кофе.

— Это не улучшает вашу биографию.

Он говорил ровно, без угрозы. Яна крепче сжала камеру.

— Скажите честно, — попросила Яна. — Дамба расходится?

— Нет.

— А трещины?

— Поверхностная деформация.

— Слова красивые. Им не холодно без смысла?

Егор посмотрел на воду за её спиной. Потом он стал инженером безопасности.

— Здесь нельзя снимать. Если запись попадёт в сеть, люди решат, что дамба рушится. Начнётся паника.

— А если она правда рушится?

— Тогда паника не поможет.

— Зато молчание, конечно, всех спасёт.

Он наклонился ближе, но голоса не повысил.

— Вы хотите быть полезной или правой?

Яна открыла рот и закрыла. Неприятный был вопрос. Из тех, которые хочется немедленно обозвать манипуляцией, потому что они попали в цель.

— Я хочу, чтобы люди знали, что происходит.

— Тогда снимайте эвакуацию, пункты помощи, маршруты. Снимайте то, что помогает им действовать. Эти трещины сейчас не информация, а спичка у бензина.

— А если кто-то прячет от людей правду?

— Тогда найдите доказательства. Не кусок глины, который завтра сто раз объяснят как фейк.

Егор протянул руку снова.

— Запись.

— Я могу скопировать её раньше, чем вы моргнёте.

— Знаю. Поэтому прошу, а не отбираю.

Это тоже было нечестно. Яна посмотрела на экран камеры. Маленькая подлость, профессиональная.

— Довольны?

— Нет, — сказал Егор. — Но меньше несчастен.

— У вас дар к оптимизму.

— Работа такая. Если слишком радоваться, люди пугаются.

С мобильного штаба донёсся резкий сигнал. Кто-то крикнул, что вода пошла вниз. Потом люди у края дамбы начали показывать руками. Не сильно, но заметно: мутная линия сползла с откоса на несколько ладоней. Насосы продолжали гудеть, дождь не прекращался, а Амур сделал шаг назад.

— Это нормально? — спросила Яна.

Егор смотрел в планшет.

— Нет.

— Спасибо. Коротко и честно.

Вода уходила две минуты. Потом ещё. Там, где только что бил поток, открылась полоска вязкого дна. Люди на дамбе замерли. Даже те, кто ничего не понимал в гидрологии, поняли: река не должна так вежливо отступать во время подъёма.

Яна включила камеру.

— Не снимайте, — автоматически сказал Егор, но уже без прежней уверенности.

— Вы сами сказали: нужны доказательства.

На открывшемся дне проступали линии. Не случайные борозды от воды, не следы техники. Как улицы на старой карте. Между ними темнели прямоугольники, похожие на фундаменты домов. Яна приблизила изображение. В одном месте линия складывалась в знак, который напомнил ей трещины на дамбе.

— Здесь был посёлок? — спросила она.

Егор молчал.

— Егор.

— По официальной карте — нет.

— А по неофициальной?

Он не ответил. Этого хватило.

Вода начала возвращаться так же внезапно. Яна снимала, пока Егор не схватил её за локоть и не потащил выше.

— Назад! Быстро!

— Камера!

— Камера без вас справится хуже!

Волна ударила в откос. Не большая, но тяжёлая. Вода облизнула место, где они стояли минуту назад, и закрыла дно. Люди задвигались, закричали, насосы взвыли громче. Мир вернулся к обычной аварии, будто ничего не показывал.

Яна стояла рядом с Егором и пыталась отдышаться.

— Вы это видели?

— Нет.

— В смысле?

— В том смысле, что если меня сейчас спросят официально, я скажу: наблюдалось кратковременное понижение уровня из-за перераспределения потока.

— А если неофициально?

Егор посмотрел на неё. На лице у него была не служебная злость, а человеческая просьба: не делай вид, что это интересный материал.

— Неофициально — сохраните копию так, чтобы её не нашли за пять минут.

Яна чуть не улыбнулась.

— То есть вы не совсем бетонный.

— Я железобетонный. Там внутри иногда арматура совести попадается.

Он ушёл к штабу, а Яна проверила запись. Несколько секунд — старые улицы под водой, прямоугольники домов, знак у края кадра. Потом волна закрывала всё.

Она хотела отправить файл себе в облако, но связь зависла. На экране появилась надпись: «Сеть перегружена». Яна выругалась так, что женщина с мешками одобрительно кивнула.

Тогда у мобильного штаба открылась боковая дверь, и наружу вышел Андрей Ковалёв. Яна узнала его сразу: тот самый гидролог из городских сообщений, человек, чей сценарий обсуждали волонтёры, чиновники и водители автобусов. Мокрый, злой, с лицом человека, который хочет одновременно спасти город и ударить принтер.

Рядом с ним шёл Баранов, начальник управления. Андрей слушал недолго. Потом взял планшет, увеличил карту и ткнул пальцем в низину за старым руслом.

Яна включила запись. Камера поймала экран через плечо Баранова. На карте было несколько названий: склады, дорога, садовые массивы и одно, на секунду высветившееся серым. Яна не успела прочитать полностью. Что-то вроде «Кедровый Затон» или «Кедровый Зат…».

Андрей быстро провёл пальцем по экрану. Название исчезло. На его месте появилась сухая служебная подпись: «зона низкой плотности». Баранов кивнул с облегчением, будто карта наконец стала приличной.

— Что он сделал? — тихо спросила Яна, хотя рядом никто не мог ответить.

На записи осталась эта секунда: серое название, палец Андрея, пустая формулировка вместо места. Возможно, ничего. Но Яна вспомнила Пашу с деревянным домовёнком и линейку на стене: «Паша взрослый». У каждого места есть кто-то, кто считал его домом, даже если карта решила говорить иначе.

Телефон наконец поймал сеть. Яна отправила файл на три адреса: себе, старому монтажёру в Хабаровске и в папку с названием «Коты_эвакуация», потому что никто в здравом уме не будет искать важное там, где обещаны коты. Потом подняла камеру и стала снимать Андрея дальше, уже не как городского спасителя, а как человека, чьи руки быстро убирали с карты чужое имя.