11

Старик ушёл — куда-то наверх, где у него была комната, которую Феяс никогда не видел и видеть не хотел, потому что некоторые двери в Лисатруме вели туда, куда вели, и это была одна из них, — и лавка осталась Феясу.

Ночная лавка была другим зверем, нежели дневная. Днём она дремала, прикинувшись вещами; ночью она открывала глаза — все сразу, тысячами глаз, и каждый был стеклом, и в каждом отражалась одна и та же свеча, которую Феяс нёс в руке, шагая между стеллажами свой обычный ночной круг. Он делал это каждую ночь. Он не знал, было ли это частью работы или привычкой, похожей на дыхание, — но он знал, что если не обойти лавку, не посмотреть на двери, не послушать полки, то утром что-нибудь будет не так: вещь окажется не на месте, книга — открытой, а однажды, очень давно, в зале нашлись чьи-то следы, ведущие от дверей к витрине и обратно, маленькие, босые, с шестью пальцами.

Сначала он обошёл зал. Механическая птица в клетке спала, поджав голову под крыло, и сквозь прутья было видно, как в груди у неё медленно, со скрипом, вращается главное колесо. Шахматная партия стояла неизменной — белый ферзь всё так же висел, как висел, насколько помнил Феяс, всегда. Потом он прошёл в библиотеку и пошёл по главному проходу, и полки со сферами светились ему навстречу слабым, ровным, пепельно-янтарным светом, как светятся окна спящего поезда, мимо которого ты стоишь ночью, и не едешь, и не знаешь, куда он идёт.

Ряд П. Третья секция. Новый пузырёк стоял между Питтсом и Прайсом, и огонёк в нём уже ровный — освоился. Феяс остановился напротив. Он поднял свечу, и свет скользнул по стеклу, и на мгновение ему почудилось — ему всегда чудилось, — что сферы, когда он проходит мимо, чуть поворачиваются, как поворачиваются вслед подсолнухи, — не к свету, нет: к теплу. Что они узнают его. Что они ждут его, единственного тёплого — он усмехнулся про себя этой мысли, потому что тёплым он не был даже на ощупь; он проверял: руки у него были холодные, всегда, даже летом, даже у огня, — единственного, кто ходит между ними и молчит, как молчат они.

— Доброй ночи, — сказал Феяс.

Он не знал, зачем говорил это. Он говорил это каждую ночь. Полки не отвечали, и в этом было их главное достоинство.

Двери он проверял по очереди и всегда в одном порядке — слева направо, как читают, — и этот порядок не был его выдумкой: однажды, очень давно, он начал справа, и ночь тогда выдалась длинной сверх всякой меры, а утром книга цвета ночи в витрине стояла раскрытой, хотя никто её не открывал. С тех пор — слева направо.

Первой стояла дверь зеркал. Она была высокая, до самой темноты, в раме из чего-то белого и старого, что Феяс долго принимал за кость, пока не понял, что это соль — спрессованная, вековая соль, из тех глубин, где море умирает и оставляет после себя белое. Полотно двери было сплошным зеркалом, и это было её единственное непорядочество: зеркало в лавке — вещь непорядочная. Феяс никогда не смотрелся в него дольше, чем нужно, чтобы удостовериться, что замок цел; отражение в нём отставало — на полвздоха, на дыхание, — и однажды, в ночь, когда менялся счёт, отражение не отстало, а осталось стоять, когда Феяс уже отвернулся, и стояло, глядя ему в спину, пока он не ушёл. Об этом он не рассказал старику. Старик, вероятно, знал и так.

Второй была дверь цвета старой бронзы, с ручкой в виде руки, — сегодня она стояла тихая, сытая, довольная, и ручка-рука, всегда холодная, сегодня была тёплой, как будто её только что отпустили. Феяс не стал её трогать. Он вообще не любил эту ручку: взяться за неё — значило поздороваться, а он не был уверен, что хочет здороваться с тем, что живёт по ту сторону сделок.

Третьей была дверь глубокого синего — той самой синевы, какая бывает внутри волны, если бы в волну можно было заглянуть из-под воды, глядя вверх. Её Феяс не любил больше всех и проверял быстрее всех: два замка, целы; порог, сухой; из-под двери не тянуло. От неё всегда тянуло — не сквозняком, нет: вниманием. Она слушала. Все двери слушали, но эта — наклонившись. Однажды он простоял перед ней дольше нужного, и ему почудилось, что по ту сторону, далеко, как сквозь толщу воды, кто-то идёт — не к двери, просто идёт, своим путём, вечным, как идут по кругу, — и что шаги у этого кого-то не спешат, потому что спешить ему некуда и некогда, и что идёт он очень, очень давно. Феяс тогда отошёл и больше перед синей дверью не задерживался.

Четвёртая была обита войлоком, и из-за неё не доносилось ничего, никогда; войлок впитывал всё, и старик говорил, что это дверь «для тех, кто просит тишины», и что за ней — тишина, полная, добротная, как подвальный мёд, и что выходят оттуда редко, потому что тишина, которую просят всю жизнь, получившись, оказывается крепче любых стен. Пятая была из чего-то, похожего на кость, — белая, тёплая на вид и холодная на ощупь, и Феяс не знал, что за ней, и не спрашивал; замок на ней был новый, относительно: старик поменял его лет… сколько-то назад, после той самой ночи, когда в зале нашлись босые шестипалые следы. Шестая была маленькая, по колено, с медной ручкой, облизанной временем до гладкости слова, — «эта не для нас», — и Феяс, проверяя её, всегда кланялся; он не знал почему; тело знало за него.

Он дошёл до конца прохода, где библиотека упиралась в стену, которой не было на чертежах, и где стояли двери. Их было семь — сегодня семь; бывало, утром их оказывалось шесть или девять, и старик в такие дни хмурился и проверял замки. Шесть стояли рядком, как стоят приговорённые к ожиданию, и седьмая — в самом конце, у самой стены — была дверью, которой не было вовсе.

Вернее, она была — но только для него. Он знал это так же точно и бесполезно, как знают собственное имя. Дверь эта не имела цвета, ручки и петель; она была просто местом в стене, прямоугольником чуть более глубокой темноты, и если поднести к ней свечу, пламя начинало дрожать, как дрожит вода, когда по ней идёт что-то тяжёлое, невидимое глазу. Старик о ней не говорил никогда. Феяс не спрашивал никогда. Таков был между ними договор — не письменный, не высказанный, но крепкий, как те клятвы, что держатся дольше всех: клятвы молчания.

Помощник не открывает собственную дверь.

Он не помнил, откуда он это знает. Он просто знал — так, как знают, что нельзя дышать под водой, что нельзя будить лунатика, что нельзя поворачиваться спиной к морю. Он стоял перед своей дверью, и свеча дрожала в его руке, и он смотрел на прямоугольник глубокой темноты и думал то, что думал каждую ночь: что за ней, вероятно, лежит ответ на вопрос, который он давно перестал себе задавать, — кто он, откуда пришёл, почему остаётся, — и что ответ этот, как всё, что дают двери, будет стоить ровно столько, сколько он не готов заплатить.

Он постоял так некоторое время — сколько, он не знал; время в лавке текло иначе, толком его здесь не было, была только очерёдность событий, как очерёдность страниц в книге без номеров. Потом он повернулся и пошёл назад, к залу, к стойке, к догоревшей свече, — медленно, неторопливо, и тени от стеллажей ложились на него поперёк, как прутья, как перила, как лесенка, по которой никто не спускается.