Глава 2 (Филипп)

Пух рычит и рвётся домой, просачивается в едва приоткрытую входную дверь, мчится на кухню, оставляя грязные следы лап на полу. Слышу вопль и грохот. «Воры!» — думаю я, хватая стоящую у входа лопату, и бегу следом за псом. Слышу возню, приглушённый шёпот, чих. «Ну, — думаю, — сейчас ка-а-а-ак дам, больно! Чтоб неповадно было!»

На кухонном столе — чашка чая, открытая банка клубничного варенья с торчащей в ней ложкой, испечённые утром кексики. Из-под стола торчат длинные босые ноги в синих джинсах и хвост Пуха, отбивающий чечётку по паркету. Видимо, собаку можно уже не кормить. Свою порцию мяса и костей Пух на сегодня получил, а может, и на завтра тоже. Интересно, где тут без палева можно прикопать труп, учитывая, что кругом зима, а из меня копатель, как из поросёнка балерина. И тут труп дёрнул коленом, долбанулся им об ножку стола, матюгнулся, расхохотался, попытался сбросить с себя Пуха. Я от неожиданности сделала шаг назад, вцепилась покрепче в древко лопаты и с воплем:

— А ну лежать! — замахнулась для удара.

— Пффф… — свалился с незнакомца Пух. Перевернулся на спину и, задрав лапы вверх, замер.

— Фррр… — продолжила массировать темечко незваного гостя Брунгильда.

— Вау! — заржал белобрысый «вор», поднимая руки над головой в знак того, что сдаётся.

— Вы живы?! — замерла я с поднятой вверх лопатой.

— Вашими стараниями! Пух не успел слизать мне лицо, хотя волос я сейчас всё же лишусь, — отцепляет от головы кошку гость.

— Филипп, — выдыхаю я уже спокойнее, опуская лопату, — вы сын Серафимы Николаевны? Простите, мы вас не ждали. Я – Нина Ростиславовна, можно просто Нина.

— Очень приятно – Филипп. Признаться, я и сам себя не ждал. — Наконец встаёт с пола молодой человек. — Простите, что как снег на голову, так получилось! — пожимает он плечами, гладя Бруню. И тут же прижимается к стене, ибо Пух решил, что недостаточно высказал степень своей радости от встречи, и, вскочив на лапы, прижал молодого хозяина к обоям. И, как мне показалось, всё же попробовал откусить ему голову.

— Знаете что? — расстёгиваю сапоги прямо здесь, опираясь на дверной косяк. — Идите-ка вы все в ванную, лапы мыть! А я хоть немного бардак приберу.

Пух на «мыть лапы» застывает, делая вид, что его тут нет, и вообще он всем привиделся. Бруня запрыгивает на кухонный шкаф и скрывается за многочисленными коробочками. Филипп чешет и так взлохмаченную голову, кивает, хватает пса за ошейник и пытается сдвинуть. Памятник упрямству не поддаётся, даже на сантиметр не сдвинулся с места.

— Печеньку? — тихонько шепчет в ухо собаки Филипп.

Статуя отмирает и, виляя задом, идёт следом за хозяином. Слышу, как зашумела вода. И громкий шлепок. Смеюсь. Пух недавно уронил меня в ванну, видимо, решил продемонстрировать новый фокус и Филиппу.

Ставлю на место опрокинутый стул, вытираю воду с пола. Отношу на место лопату. Бруня уже орёт под дверью ванной, требуя впустить. Там смех и радость, а она не контролирует эту вакханалию веселья.

— Пожалуйста, найдите мне сухие штаны, — слышу голос Филиппа, — или хотя бы не проходите мимо ванной ближайшие две минуты.

Касаюсь пальцем чайник. Горячий. Прислушиваюсь к себе. Нет, определённо чаю не хочу. Достаю кофеварку. Вчера медитировала над кофемолкой. Запаса хватит дня на три, а там закажу доставку. Зажигаю огонь. Наливаю воду. В кухню влетает Пух, радостно трясёт головой и замирает. Удивительно умный пёс. Я ведь ничего ему не говорила, но он знает: не стоит меня отвлекать, пока варю кофе. Лучше потом, дождаться, когда усядусь в кресло, уложить голову на мои колени и уснуть, получая удовольствие от почёсывания за ушами. Бруня тоже смотрит с порога. Думает. Мягко ступая, идёт к окну. Запрыгивает на подоконник и уже наблюдает за мной оттуда. Нет, кофе она не пьёт. Но вот процесс варки, похоже, её завораживает.

Наконец над туркой поднимается кофейная пенка. Убавляю огонь. Тянусь за чашкой.

— Ух ты, как пахнет! — заглядывает через моё плечо Филипп. — Я, конечно, больше чаёвник, но сейчас от чашечки кофе не откажусь. Поделитесь?

Разворачиваюсь к нему лицом и не выдерживаю, начинаю смеяться над умилительно молящей рожицей этого белобрысого юноши.

* * *

Утро выдалось ослепительно бодрящим. Не в смысле что пора доставать тёмные очки, хотя, наверное, именно так. Пока я кормила её величество Брунгильду, мимо меня пронеслось и скрылось под столом одеяло. Следом за ним на кухне возник белобрысый Аполлон, благо в трусах. Белых. Усыпанных крошечными алыми сердечками и одним большим — на причинном месте. Человека, двадцать пять лет проработавшего в отделе кадров большого завода, сложно чем-либо удивить, однако я всё же предпочитаю видеть мужчин, пусть и атлетически сложенных, в более одетом виде. Тем более на кухне и тем более чужих мужчин.

— Сорри… — встретившись с моим недоумённым взглядом, нырнул обратно в коридор Филипп и, стащив из ванной халат, вернулся уже в приличествующем виде.

— Я правильно понимаю, что Пух настаивает на прогулке в твоём обществе? — подаю юноше чашку кофе.

— Я бы сказал, что это не требование – это ультиматум! — трясёт головой Филипп, прогоняя остатки сна. Делает большой глоток и расплывается в улыбке. — Идеально!

— Поводок в прихожей, — улыбаюсь я, надеясь сегодня остаться дома. На улице холодно, а здесь пирожки и недочитанная книжка. Но, кажется, у Пуха на этот счёт другое мнение. Хитрец выбирается из-под стола и приносит мне сапог. Один. Левый. Значит, я тоже приглашена на прогулку. И попробуй откажи.

— Завтрак будет чуть позже, — глажу сытую, развалившуюся на кухонном диванчике Брунгильду.

— Я только одеяло заберу. — Согласно кивает Филипп, присаживается на корточки и получает по лбу хвостом радостного, вертящегося юлой, Пуха. Я только пожимаю плечами. Кто я такая, чтобы объяснять собаке, что показать радость от общения с хозяином можно кучей других способов, не обязательно бить, ронять и откусывать голову?

Мы выходим в солнечное утро под весёлый воробьиный щебет и одинокое воронье карканье. Пух, естественно, несётся разыскивать нарушительницу спокойствия, а мы направляемся к усадьбе.

— Я с друзьями в этих развалинах всё детство играл, клад искал, — протискивается сквозь заснеженную решётку ворот Филипп.

— Клад? — смеюсь я и лезу в барский парк следом.

— Да, есть у нас такая легенда. Ещё перед войной раскопали в здешних архивах письма беглого барина. Тот в революцию за границу дёрнул, а денежки с украшениями припрятал. Думал вернуться, как всё устаканится. Так вот, в переписке с неким господином он вскользь упоминает фонтан и что более всего беспокоится за его сохранность. Понятное дело, что в здешнем парке фонтана отродясь не было. Хотя чекисты всё перекопали вдоль и поперёк. До войны здесь была их здравница. А после того, как в сорок третьем сгорела, восстанавливать не стали. Так и стоит в руинах. Зато сад сохранился. Два гектара яблонь и вишни. Мечта поэтов и романтиков. Ну и я мальчишкой пропадал там целыми днями. После войны, уже мой дед продолжил изыскания. Уж очень ему хотелось восстановить усадьбу. Мечта была — открыть на этой территории конный клуб для детей. Только не вышло.

— А искал-то чего? — кидаю в снег резиновое кольцо. Пух бежит за ним и проваливается по макушку в сугроб. Сугроб возмущённо взметает вверх армию снежинок и выплёвывает собаку обратно на узкую тропинку. Пёс довольно трясёт головой. Он сам сейчас как сугроб: большой, мягкий, с любопытным чёрным носом и озорными пуговками глаз на хитрой рожице, явно что-то замышляющей.

— Для восстановления нужно доказать какую-либо ценность барского дома. Вот старик и пытался, убедить наших власть имущих вложиться в историю старинного дома. — Пожимает плечами Филипп и тут же падает в снег, сбитый с ног Пухом. Пару минут эти двое борются, веселятся, вздыбливая снег, становясь похожи то ли на снеговиков, то ли на пингвинов.

— Не получилось? — спрашиваю я, уворачиваясь от летящих во все стороны снежков.

— Не, — пытается встать Филипп, но пёс ловко подставляет подножку, и они оба вновь валятся в сугроб. — Типичная усадьба, каких по России вагон и тележка. Никому не интересно. И то, что вокруг развалин выстроен посёлок для архитекторов и академиков, тоже. Зато, лет пятнадцать назад у нас в соседях поселилась очаровательная Амалия Сергеевна, тётка моего лучшего друга.

— Хозяйка Лары? Смешной хохлатой собачки? — наконец оттаскиваю я разошедшегося в хулиганстве пса от Филиппа, давая ему шанс встать на ноги.

— Уже познакомились? — отряхивается от снега молодой человек, оглядываясь в поисках потерянной шапки.

— Да. — Указываю Пуху на темнеющий в снегу головной убор. Схватив его, пёс радостно уносится к развалинам, приглашая поиграть в догонялки, раз уж в «валялки» не хотим.

— Она приходила вчера, просила найти Ларочку, — смеюсь я.

— Вот проныра старая! — усмехается Филипп, натягивая на голову капюшон.

— Ну что вы так о ней, — беру его под руку, боясь поскользнуться. — Очень милая, хотя и эксцентричная женщина.

— Свято уверенная, что моя семья её обокрала! — бьёт ладонью себя по ноге Филипп, подзывая собаку. На что Пух отрицательно мотает головой. На секунду разжимает зубы, и шапка летит дальше по тропинке. Пёс — за ней. А мы – за собакой и шапкой одновременно. Впрочем, шансов догнать практически нет.

— Хитрюга, — смеётся Филипп. — Иди дам печеньку! — Пытается вновь приманить пса. Тот спокойно кладёт на снег свою добычу, одним большим прыжком оказывается рядом, выхватывает угощение и, весело крутя хвостом, возвращается к трофею.

— Похоже, что одним печеньем тут не обойдёшься, — любуюсь я на собаку и её хозяина. Оба довольны так, что ещё немного — и засветятся.

— Ладно, — притворно ворчит Филипп, — но, если у меня отвалятся уши… — грозит он пальцем собаке. Пух машет хвостом, хватает шапку и скрывается между заснеженных остатков стен барской усадьбы.

— А почему Амалия уверена, что вы что-то у неё украли? — отказываюсь я идти дальше, останавливаясь посередине тропы. Бродить по сугробам в незнакомых развалинах, рискуя куда-нибудь свалиться, я не хочу.

— Потому что Амалия Сергеевна Крахенберг — внучатая племянница Семёна Николаевича Драбужинского, бывшего хозяина этой усадьбы. Его сестра вышла замуж, сменила фамилию и затерялась в пожарах революции, избежав таким образом печальной участи многих буржуа того времени. Проще говоря, она не просто выжила, но и умудрилась дать прекрасное образование детям и внукам. Так вот, наша дражайшая Амалия после развала СССР предъявила права на эту усадьбу. И даже смогла доказать родство с Драбужинским, но вот вступить в права наследства не вышло. Дедуля мой подсуетился, нашёл какое-то распоряжение, что, мол, наследник обязан всё восстановить за свой счёт. Сам сделал проект и рассчитал, сколько надо денег для строительства конного клуба. Сходил с ним к Амалии. Хотел договориться о сотрудничестве: мол, она усадьбу восстанавливает, он договаривается с властями, и даже согласен, что весь доход от клуба пойдёт Амалии, а дед готов работать безвозмездно ради своей мечты, лишь бы детям с лошадками хорошо было. Та – в отказ. Откуда у неё такие финансы? Она-то надеялась найти клад Драбужинского, а тут такая оказия. Так что Амалия при каждом удобном случае напоминает нам, что дед лишил её наследства. Даже если усадьбу не восстанавливать, земли тут немерено. Денег за неё дадут много.

— Понятно, — хватаю я пробегающего мимо Пуха за ошейник. Шапку Филиппа этот плут уже где-то припрятал и совершенно не мучался угрызениями совести.

— Да ладно, найдётся, — отмахивается Филипп, натягивая капюшон. — У Пуха привычка с детства: если вещь понравилась — считай, пропала. У меня так три пары кроссовок исчезли в неизвестном направлении.

Мы медленно бредём обратно к дому. В лёгком кружении снега посёлок выглядит почти сказочно. Пух вышагивает рядом, периодически пихая Филиппа носом под локоть — видимо, проверяет, не сон ли это и хозяин действительно здесь.

— Ты надолго решил вернуться? — осторожно интересуюсь я. — Или как?

Филипп вздыхает, засовывает руки поглубже в карманы и какое-то время молчит, глядя под ноги.

— Если честно, сам не знаю, — наконец выдаёт он. — С Людой мы... в общем, разошлись во мнениях. Она считает, что я должен повзрослеть, устроиться в банк, к её папе, и жить по расписанию. А я вот чую: как туда устроюсь, через три дня покроюсь плесенью – и это в лучшем случае. В худшем — начну выть прямо в лицо посетителям. Моё дело — кисточки и краски. Недавно позвали в один крупный проект, строительство дома творчества, возможно, слышали. Нужен не стандартный взгляд на роспись внутренних стен и мозаичный орнамент. Но в партнёрстве есть очень красивая девушка, и Люда, как ты понимаешь…

— Ревнует и обещает лишить волос? — смеюсь я.

— Угу, — серьёзно кивает Филипп. — В общем, поставила ультиматум: или я становлюсь нормальным под крылом её папеньки, или мы расстаёмся. Как понимаешь, до звания знаменитого, а главное – обеспеченного художника мне ещё далеко. Так что, я выбрал третий вариант — сбежал к родителям, пока не придумаю, как быть дальше. Кто знал, что они на Филиппины укатили? Но я рад, что есть с кем поговорить. Хорошо, что ваша подруга нашла именно мамино объявление.

— Ну да, — пожимаю я плечами. — Сказала, что мне надо сменить обстановку, а то я совсем в спячку впаду. И вот я здесь: нянька для двух господ, командующих похлеще любого начальника.

— Бруня да, — смеётся Филипп. — Помню, принесли её котёнком, так она первым делом обошла весь дом, проверила, где миски, где лежанки, и только потом соизволила с нами поздороваться. А Пух... Пух просто любит всех, кто любит его.

Мы подходим к калитке. В окне дома маячит Брунгильда. Пух вихрем врывается в прихожую, находит любимую резиновую курицу и приносит её Филиппу, радостно виляя всем, чем только можно вилять. Пока мальчики моют лапы и уши, я готовлю завтрак.

— Ничего не изменилось, — усаживается за стол Филипп. — Даже книжки на тех же местах, кажется. А мама...

— Мама будет рада, — заканчиваю я за него. — Серафима Николаевна переживает из-за вашей ссоры... Думаю, она только за, чтобы ты пожил тут. Впрочем, скоро у нас созвон по скайпу, и сам всё расскажешь.

— Хорошо бы, — Филипп смотрит на меня с надеждой. — Мы в последнюю встречу много лишнего наговорили. Не удивлюсь, если прогонит.

— Серафима Николаевна? Прогонит родного сына? — усмехаюсь я, раскладывая по тарелкам поджаренные ломтики картошки, залитые яйцом. — Да она, кажется, только повода и ждала, чтобы тебя закормить пирогами и затискать до полусмерти. Я вообще удивляюсь, как ты вырос таким... э-э-э... самостоятельным при такой маме.

— Намекаешь, что я поздний ребёнок и должен быть избалованным до нельзя? Просто научился вовремя сбегать, — смеётся Филипп, — от чрезмерной опеки. Ты не думай, я очень полезный! Готовить умею. Немного. Бутерброды, например. Очень сложные, с двойными кусками сыра и колбасы!

Пух при слове «бутерброды» поднимает уши и пододвигается поближе к Филиппу. Бруня с подоконника взирает на эту сцену с видом умудрённой жизнью кошки, которая уже всё поняла про людей и их глупые решения.

— А что скажет начальство? — киваю я на Брунгильду. — Она у нас главная по тарелочкам.

Филипп оборачивается к кошке, складывает руки на груди и максимально серьёзно спрашивает:

— Брунгильда Эдиковна, разрешите заселиться на территорию? Обязуюсь соблюдать тихий час, много гладить, и не донимать без разрешения.

Бруня смотрит на него долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно моргает. Раз. Два.

— Это «да»? — шёпотом спрашиваю я.

— Это «я подумаю», — так же шёпотом отвечает Филипп. — Но она моргнула, очень хороший знак.

И мы оба закатываемся смехом. В это время Пух, успевший раз десять обежать вокруг нас, принести резиновую курицу, потом утащить её обратно, перепрятать тапок, потерять к нему интерес, слизнуть со стола шматок колбасы, теперь просто стоял и улыбался во всю свою огромную пасть. Собачье счастье было таким осязаемым, что, казалось, его можно потрогать. Сердиться на него совершенно невозможно.

Мы с Филиппом пьём чай, болтаем, и, кажется, мир не так ужасен, как мне казалось пару месяцев назад.