Глава Пятая

Проснулась Вика, когда солнце за небольшим окошком, прикрытым с одной стороны короткой белой шторкой на веревке, уже клонилось к закату. Проснулась и поняла: из наркоза она не вышла.

Она лежала на низкой широкой лавке под тонкой грязно-белой простынью в застаревших бурых пятнах, вся облепленная тряпицами, пропитанными жирной вонючей мазью. Самая щедро сдобренная тряпка лежала у нее на губах, отчего Вику чуть не вывернуло. Благо, перед операцией ничего не ела.

Тело чуть покалывало, но было не в пример легче, чем накануне.

Однако ужас осознания того, что с ней случилось что-то страшное, усиливался.

Неужели она попала в лапы каким-то бандитам? Усыпили ее, может, подумали, что отбросила коньки, да выбросили возле какого-то колхоза. Сами небось, уже квартиру обчистили… Или (о ужас!) бизнес переоформили на себя! А если и Надька с ними в сговоре? Ну нет, Надька не может. А что, если может? Дела-то у нее в конторе шли в последние месяцы неважно. Как наводчица, получила свою долю и в ус не дует. А! У нее же Оливка в заложниках!

– Проснулась, Найденка? – заглянул в избу знахарь, прерывая ее догадки, что были одна ужаснее другой. – Скоренько ты, думал, до утра проспишь. Полегчало?

– Я воняю, как барсук! – вместо ответа сморщилась Вика от запаха своего тела и “Найденки”.

Он бросил ей рядом одежку:

– Ну нет, барсуки в сравнении с тобой почти не воняют. Мазь забористая! Там банька истоплена, сходи, смой с себя грязищу болотную да натирки. А я ж тебя не спросил, откуда сама-то?

– Из столицы, – ответила Вика. – Мне бы позвонить. Дадите?

– Из самого Славограда! – удивился Лебёдка. – Это как тебя сюда притащило? А на кой тебе звонить? У нас в часовенке Маржижкиной только служки и монахи могут звонить. А кому-попало не разрешают, уж извиняй, колокола дергать.

– Дядя, какой Славоград, какие колокола? – Вика присела на скамейке, прикрываясь простынью. – Ты что несешь такое? Москва-сити, понимаешь? Из Москвы я.

– Это где ж такая столица? – нахмурился знахарь.

Тут уж Вике совсем сплохело. Она стала судорожно перебирать в голове страны, в которых столицей мог быть какой-то Славоград. Название отдавало Восточной Европой. “Точно не Болгария, Румыния – Бухарест, Венгрия? Там Будапешт! – перебирала она. – Может, Словакия? А какая столица в Словакии? Бинго! Точно, она родимая!”

– Мы в Словакии? – выпалила она, напряженно вглядываясь в морщинистое лицо пожилого мужчины.

И тут же в мыслях плавно всплыло кислое лицо школьной географички: “Братислава. Столица Словакии”.

– В Радони-матушке.

Знахарь сказал это, почесал затылок озабоченно и, придав голосу тошнотворную ласковость, спросил:

– Ты, наверное, сызмальства, немножко с дурнинкой? Или после беды какой не в себе стала?

– Хотя как ты ж ответишь. Вы ж, горемыки, сами того не ведаете, – добавил он задумчиво.

Буря во дворе взорвался громким лаем.

– Лебёёёдка! – зычно закричал кто-то с калитки. – Лебёёёд! Дома?

– Что такое? – выглянул хозяин во двор.

– Спасай! Рожает, Радмилка моя рожает!

– Дак бабку зови, – крикнул ему Лебёдка. – Я пошто в это дело буду лезть?

– Не справляется бабка, она и послала! Говорит, пусть Лебёдка в помощь идет, вся уже измучилась моя.

– Совсем плохо дело? – подхватился знахарь и стал собирать мешочки с травами в холщовую сумку да другие снадобья укладывать.

– Совсем, – Вике показалось, что мужик у калитки всхлипнул.

Знахарь забеспокоился:

– А как же я тебя оставлю тут. Только б избу не спалила… Ты в баню-то сходи, в печку не лазь, задвижки не трогай, дров не подкидывай, тихонько помойся. Да тут на столе чего лежит, поешь. И сиди, как мышка. Я постараюсь побыстрее. Если что, там тряпки, вон, возьми, да на печи укладывайся спать.

– Я что, Жихарка в гостях у Бабы-Яги? – Вика посмотрела на него с недоумением. – Печи, бани, знахари… Идите, ладно. Ничего лишнего трогать не буду.

– Ну, храни тебя Тороп, – сказал знахарь преимущественно своей избе, а не Вике, подхватил сумку и заторопился к роженице, наказав Буре стеречь имущество.

Вике страсть как хотелось смыть с себя липкую жирнючую мазь. Идеальным вариантом был бы горячий душ, мочалка с хорошей порцией ароматного геля для душа. Но за неимением оного, и баня казалась неплохой идеей.

– И как я в баню, пойду, – высунула Вика голову из дверей, оглядывая пушистого сторожа, который разлегся на крыльце. – Ты чего тут валяешься?

Буря гавкнул.

– Стемнеет скоро! Итак жутко в какую-то баню переться, пусти, а?

Она аккуратно выставила одну ногу за дверь, затем переместила другую. Буря повел ухом, но промолчал. Под его недовольным взглядом Вика, как солдат, вытянувшись по струнке, медленно спустилась по ступенькам крыльца. Осмотрела нехитрый двор (колхоз – колхозом!) в сумерках и направилась в невысокую, потемневшую от времени баню.

Из собачьей будки вдруг выскочила рыжая курица и кинулась Вике под ноги.

– Ууууй! – взвизгнула та, подпрыгивая от ужаса, – Это что это, кто это? Иди отсюда, кыш!

Радонь, блин! Нашли дуру. Выдумали несуществующее государство. Но она еще докопается до истины! А дедок-комедиант притворяется славным таким. Сектанты. Мошенники. Наверняка, он где-то прячет телефон.

Старая баня была мало похожа на те чудесные бревенчатые спа-сооружения с запахом свежей древесины и широкими купелями, которые иногда посещала Вика.

Она брезгливо огляделась и принюхалась. В носу все заполонил сомнительный запашок от Лебёдкиной чудо-мази.

На стене в предбаннике сушились пучки трав.

Стараясь ничего лишний раз не касаться телом, она встала голыми ступнями на склизковатый пол, отыскала деревянные ушат и черпачок, и набрала холодной воды, потом, едва не прижарив себе филейную часть о печку, добавила кипятка.

– Господи, он еще и хозяйственным мылом моется!

Без мыла мазь не смывалась даже водой погорячее. Вика долго решалась. Затем взяла мерзкий обмылок двумя пальцами, обдала кипятком для дезинфекции, намылила тело.

И полегчало. Кожа, с каждым ковшом прохладной воды, смывающим грязь, словно заново дышала.

В бане тем временем от света остались лишь красноватые отблески догорающих угольков, что просвечивали сквозь дырочки печной заслонки.

Вика замоталась в свежую, но далеко не белоснежную простынь, что выдал ей Лебёдка, и присела на полке. В штаны и рубаху, им же выданные, переодеваться на мокрое тело не хотелось.

Она испытала вдруг непреодолимое желание почесать спину о деревянный полок, особенно в области лопаток. Она постаралась дотянуться рукой до нужного места, не выдержала, вскочила с места и прислонилась к дверному косяку, мыча от удовольствия и начесывая спину. Кожу вновь охватил непередаваемый зуд.

Аллергия на мыло? Зараза?

Хлоп. Хлоп.

Вика завернула шею, пытаясь понять, что там происходит со спиной. Что-то хлестнуло ее по щеке, тонкое, жесткое, кожистое.

– Мамочкииии, – завизжала она и ломанулась из бани прочь. – Убивают, насилуют! Спасите!

Но изо рта вырывались лишь нечленораздельные рыкающие звуки. Она запуталась в собственных руках и ногах, поскользнувшись, распласталась на полу, чуть не дойдя до выхода и лишь едва приоткрыв дверь на улицу, и взвыла нечеловеческим голосом.

Буря загавкал со всей дури во дворе, закудахтала, как заполошная, курица.

Вика лежала на полу, крепко зажмурив глаза.

Она медленно открыла веки. Сейчас во тьме глаза видели также прекрасно, как и днем. Но что они видели?

Кожистые лапы ящера под тяжелым, покрытым чешуей брюхом, длинное туловище, оканчивающееся подвижным хвостом с острым костяным наростом. Вика бросилась к куску зеркала, что висело на стене, и длинный хвост змеёй скользнул следом.

Она задохнулась от ужаса увиденного отражения.

Драконоподобная узкая морда, злые глаза рептилии с вертикальными зрачками, несколько рядов острейших зубов пасти. За спиной трепыхаются небольшие относительно тела перепончатые крылья.

Все это теперь было ее новым обликом!

Женщина в ужасе упала на пол, сотрясаясь всем отвратительным телом, в сухих рыданиях.

Курица еле как протиснулась в приоткрытую дверь и бесстрашно подскочила к твари, мягко уткнувшись клювом той под крыло.

Глава Шестая

Можно многим вещам найти логическое объяснение. Даже самым странным. Можно думать, что у тебя галлюцинации, что тебя чем-то опоили или что ты находишься внутри какой-то крутой игры и проходишь квест в виртуальной реальности, поразительно похожей на настоящую жизнь. Но станет ли от этого легче? Возможно, но лишь отчасти.

Если ты голоден так сильно, что сводит живот, какая разница снится тебе это или нет? Ты пойдешь искать еду. Во сне ли, в игре или наяву.

Так утешала себя Вика, оставив тщетные попытки объяснить все происходящее с ней рационально. И в итоге пришла лишь к одной стратегии.

Есть проблема – решай проблему. Нет проблемы – ищи способ выбраться из этого дурдома.

Как решить проблему превращения из человека в уродливую рептилию, было неясно.

Первые пару часов чудище ревело, как могло, потом обессиленно лежало на полу и грустило, под утро, обессиленное, провалилось в тяжелый сон. И проснулось лишь, когда рассветные лучи солнца пролезли в маленько банное окошко и пощекотали веки.

Отчего Вика, от души чихнув, проснулась.

Знахаря, судя по всему, не было всю ночь, иначе он бы наверняка обнаружил пропажу и догадался заглянуть в баню.

Буря устал гавкать и торчал рядом, иногда с любопытством суя свой нос в дверь, чтобы поглазеть на привалившее в хозяйство лихо. Пернатая же, наоборот, испытывала к Вике-ящеру необъяснимую привязанность и не отходила от нее ни на шаг.

Хлопнула калитка. Буря сорвался встречать хозяина и по доносящемуся выразительному гавканью Вика поняла – ябедничает, поросёнок.

Шуму-то будет, когда тут в бане её такую обнаружат! Она горько вздохнула и приложила ладони к щекам. Ладони были обыкновенными, человеческими, ее собственными. Она подскочила к зеркалу и счастливо ахнула: личико родненькое, любименькое, хорошенькое, только вот как будто губы чуть подсдулись. Будто филлер слегонца рассосался.

– Найденка! – кричал Лебёдка, заглядывая в дом. – Ты где?

Вика судорожно натянула штаны, огромные штаны, не имевшие резинки, тут же свалились, – все равно, что мешок на оглоблю надеть. Пояс где-то потерялся. Кое-как она ухватила их за разные края и завязала узлом под грудью поверх рубахи. С той тоже было все не слава богу. Пошитая на крепкого мужчину, рубашка чрезмерно открывала грудь и пришлось и там навязывать морские узлы из стягивающих тесемочек, да закатывать рукава. Отошла подальше от зеркала, чтобы увидеть себя в полный рост и загрустила: обнять и плакать, ну чисто телепузик на выгуле.

– Найденка! – распахнулась дверь и удивленный Лебёдка в сопровождении пушистого ябедника вытаращился на нее, – Ты чего в бане-то сидишь?

– Печь стерегу, – сказала Вика, моргая глазами.

Лебёдка открыл задвижку: угли разве что только инеем не покрылись.

– Она ж давно протопилась!

– Да? – Вика с удивлением заглянула в печь. – И, правда, уже прогорели. Ну, раз теперь переживать не о чем, можно и позавтракать!

Она протиснулась мимо знахаря и пошла в избу. Курица побежала за ней.

– А курицу у кого упёрла? – тихо спросил ей вслед Лебёдка.

– Где ж ты жила-то, что ничего не можешь? – удивлялся он, когда оказалось, что от новой жилички проку немного, и кашу готовить придется самому. – А руки-то как у царевны! Если ты тут жить собираешься, я против слова не скажу, мне даже веселее. Но лентяйки и дармоедки даром не сдались. Будешь воду носить из колодца, избу мести, все, что скажу, по хозяйству делать. И не бухтеть. Умеешь-не умеешь, научишься! А не хошь помогать, так я никого не держу. Калитка всегда открыта.

– Поняла, – кивнула Вика, приглядываясь к мешочку на шее знахаря: и форма, и размер уж очень смартфон напоминают. Еще и так по-стариковски на шее носит. – Роженица-то живая?

– Выкарабкалась. И разродилась. Не зря мы с бабкой-повитухой ночь не спали, дело хорошее сделали, человеку в мир помогли выйти и без мамки не оставили. Только спину совсем разогнуть не могу.

– Так а что ж вы, как сапожник без сапог? У вас этих мазей на любой вкус и аромат.

– Запустил я уже это дело, все не до себя было. Так намажу на ночь под собачий пояс, легчает. А постою ночку у постели хворого, так сразу и прихватывает. От старости мазилки нет. Кого там опять принесло? Смотри за кашей.

– Буря, цыц! – прикрикнул он, выходя во двор.

Ясное дело, Вика уставилась в окошко, а не на чугунок с пшенной кашей, что стоял в печи, хотя живот уже нетерпеливо подвывал в ожидании питания.

У калитки стоял высокий крепкий мужчина лет эдак сорока пяти, может, старше, в темно-русой бороде виднелись полосы седины. Он держался степенно, по-хозяйски опершись на Лебёдкин хилый забор. Вика напрягла слух.

– … там следы ее, будто повалялась рядом аспидица, – объяснял Лебёдка, – мы так помыслили с мужиками, что она Найденку-то приволокла, придушила маленько и оставила кваситься. Они свежатину не любят. Раньше так говорили, когда их больше водилось.

Бородатый нахмурился.

– Экой беды на селе еще не хватало! И что ее в наше урочище-то принесло! Ровенку мою пожрала, бабу какую-то подбросила! А где хоть та горемыка, душа несчастная, глянуть на нее?

– Найдёна! – закричал знахарь, поворачиваясь к избе, и Вика пулей отскочила от окна. – Поди сюда! Иди, скорее, ну же!

Вике гость не особо нравился и идти зачем-то показываться ему вовсе не хотелось, но она подтянула штаны повыше и опасливо подошла.

– Это Назарьян, – показал Лебёдка на своего собеседника, – староста наших Холоват, всеми делами тут ведает.

– Ну, здравствуй, горемычная, – покровительственно пробасил староста. – И правда, худыра какая, – повернулся он к Лебёдке. – Ты уж ее откорми что ль, глядеть больно. Но так-то Фрол говорил, что уж больно страшна с лица. Гляжу, не так все и плохо. С Марьяшей хоть и не сравнить…