Кирилл закончил разговор и подумал: такое утро чудное начиналось и так быстро закончилось. Нужно было ехать в клинику, покидая этот благостный уют теплой постели. Нужно было выходить в мир, где тебя ожидает неизвестно что, даже если в голове твоей все расписано по часам и минутам, но Кирилл всегда оставлял место для непредвиденного, и редко ошибался, ибо часто случалось то, чего не ждал, как сегодня с этим телефонным звонком. Он не любил оперировать чужих больных, которых не знал. Своих пациентов он наблюдал и тщательно изучал каждого, прикидывая, как лучше сделать, особенно, если предстояла операция. Они, эти люди, становились со временем для него понятными, что ли. Правда иногда приходилось оперировать и по ночам, когда это случалось на дежурстве: привозили какого-нибудь бедолагу по «скорой», и нужно было срочно спасать его. Но это – форс-мажор, вроде полевой хирургии. Выбирать не приходилось, хотя ему и не нравилось, потому что в такой ситуации не до творчества. Странно так говорить, но для Кирилла сама операция была подобна творению. Конечно, он не мнил себя Творцом – Господом Богом, но иногда получалось, что человек как будто заново рождался, не зная даже о том, что стоял на краю пропасти, которую все называют смертью. А для Кирилла падение человека в нее всегда было страшным поражением, опустошением, потерей, будто туда в пропасть вместе с ушедшим больным уходила часть его силы – той, которая и вела по жизни, и давала ту энергию, что вселяла в него уверенность в своей миссии спасателя. Высокопарно звучит, конечно, но ему нравилось это слово – «спасатель» больше, чем слово «хирург»: он его лучше чувствовал. Именно так, потому что не любил тех слов, которые казались ему набором букв или звуков. Он же все хотел ощутить, почувствовать, познать как бы изнутри. Ведь за словами стоял реальный, живой мир, который можно было потрогать, вдохнуть его запах, услышать и узнать суть, а не просто образ, заключенный в слове. Но он никогда не говорил об этом ни с кем, понимая, что другой человек, возможно, видит этот мир по-своему, и не понять им друг друга до конца. По этой причине он до сих пор не был женат, а может и не поэтому. Честно говоря, он не пытался объяснить себе, что не так у него с женщинами, вернее, почему он не подпускает их слишком близко к себе: в более глубоком, глубинном смысле. И не то, что б ему не хотелось этого, просто он не верил, что такое возможно, особенно после одной неудачной попытки опровергнуть свое собственное убеждение.

Всё случилось тогда как-то неожиданно, будто наваждение: он даже не успел сообразить, что с ним произошло, но точно понимал – такого еще не было. Нормальный человек сказал бы себе самому, что он влюбился. Но Кирилл употреблял это слово в другом контексте, и оно означало несколько иное: более легкое, легковесное, приятное, необременительное и не сковывающее его собственную волю, как в этом случае. Да, он сопротивлялся этому чувству, но не мог ничего с собой поделать: его что-то притягивало к этой женщине, и то было даже не физическое влечение, вернее, не столько физическое, а нечто манящее: тайна, неизвестность, загадка, которую он непременно хотел разгадать. Ему казалось, что на этот раз он встретил свою незнакомку, и теперь все будет по-другому, не так, как обычно. У него даже изменилась походка, он шел, чуть касаясь земли – легко, воздушно как-то. И, конечно, он боялся потерять эту женщину, отпустить ее, выпустить из своих рук. Кирилл волновался, когда не видел ее то время – до вечера, казавшимся ему таким долгим, что он постоянно смотрел на часы, не имея раньше такой привычки. Они стали жить вместе в одной квартире, в одной постели, в едином пространстве, которое он до этого момента так оберегал от посторонних. И вот она вошла на его территорию, обживаясь там довольно быстро, наполняя ее собой. Вначале это было интересно, необычно. Кириллу пришлось потесниться, то есть, несколько сжать свое доселе свободное существование, возможно, достаточно эгоистичное, но это было его личное пространство, его потаенный мир, особенный, как у любого другого человека. Так он думал раньше. Теперь же нужно было делиться этим с женщиной, которую он, по сути, не знал, потому что сделать это оказалось невозможным за столь короткое время. Их роман был стремительным, и кто из них двоих стремился к такому бурному развитию событий уже трудно сказать. Мужчина в 40 лет – холостяк со стажем, но Кирилл, обалдевший от столь внезапного изменения своей жизни, думал, что подобную привычку легко можно исправить, если любишь. Тогда он считал именно так, забыв о том, что человек видит всего лишь отражение себя самого в другом, как в зеркале, поставленном перед ним. И если в тебе нет каких- то качеств, то ты не представляешь их в своем визави, и очень удивляешься, когда они обнаруживаются в нем, потому что не готов к этому. Принять что-либо, не свойственное тебе самому: твоим мыслям, привычкам, твоим взглядам, убеждениям, твоему отношению к миру – слишком сложно, как бы ты не притворялся и не изображал легкость такого принятия, делая вид, что этого можно не замечать, как нечто незначительное, потому что у тебя есть главное. Но все это возможно игнорировать только какое-то время. И если ты не способен чего-то принять всем своим существом, то рано или поздно тебе придется сделать выбор или продолжать терпеть, смириться, уговорить как-то себя, а по сути – изменить самому себе. Когда отношения носят поверхностный характер, вы соприкасаетесь только теми точками, которые схожи у вас между собой, вы совпадаете в чем- то, ведь если нет никакого совпадения, то отношения вообще невозможны. Кирилл привык воспринимать отношение с женщиной как дополнение к своей жизни, оставаясь при этом тем же, кем был до того момента. И, получая то, что ему недоставало, старался по возможности быть благодарным, уделяя внимание своей партнерше, хотя он никогда не называл так свою женщину, считая, что у него с ней – роман, а не спорт и не бизнес, чтобы так называть человека близкого, пусть и не на веки вечные. А время здесь ни при чем: оно само по себе – вещь непостоянная, то есть, движется по каким-то неведомым законам: то ускоряется, то замедляется, в зависимости от того, что чувствуем мы в данный момент. Что-то проходит мимо, а что-то остается в душе, независимо от того, насколько долго этот человек был рядом с тобой. Семейная жизнь как раз пугала его тем, что там время как будто останавливается: каждый день одно и то же, и он думал, что не смог бы так жить. Да и не верил он в такой идеальный союз, потому что люди сами далеко не идеальны, включая его. Однако почему-то изменил своим правилам, встретив Аллу. И считал, что необходимо находить хорошее в этом человеке, то есть, не фокусироваться на том, что не нравилось. В конце концов, у него тоже могут быть свои «тараканы» в голове, главное – чтобы эти сущности подружились между собой. Он пытался шутить, как делал это всегда в непонятных ситуациях, полагая, что излишняя серьезность в решении вопросов может увести в депрессию. Но в этом случае всё было иначе. Может быть, для кого-то она стала бы идеальной женой, потому что в ней, казалось, не было недостатков: она с готовностью занималась хозяйством, все мыла и чистила до блеска. Он часто заставал ее с тряпкой в руке, когда она что-то терла на полу или на мебели, найдя где-то пыль. Кирилл и подумать не мог, что в его квартире столько пыли и всего такого, что нужно менять, вплоть до мелочей. Ей не нравилось всё. Даже его сковородка, с которой он в бытность своего одинокого существования поедал яичницу, не заморачиваясь перекладыванием еды в тарелку. Но и тарелки ей тоже не нравились, и его люстра, его полотенце, его слегка ободранный поднос, к которому он привык, так как вообще любил старые вещи, как будто прирастал к ним. Она же наоборот хотела это выбросить, изменить, обновить, сделать по-своему. И когда он однажды пришел после ночного дежурства домой, то обнаружил, что на окне висят другие шторы. Почему-то именно это пробило его сильней всего, ведь она даже не спросила, не посоветовалась с ним, считая, как обычно, что ей виднее. Эта черта характера Аллы вначале настораживала его, а потом стала раздражать. Как и ее желание что- то переставлять с места на место, считая, что так удобнее убирать в квартире, и что некоторый «хлам» вообще не нужен, потому что в доме должно быть чисто. На этом она была повернута, как считал Кирилл. Одним словом для себя самого он определил бы всё это так: она была правильной до тошноты. Несколько физиологическое определение, зато верное, к тому же он врач, и физиология для него вещь обычная.

Но ее излишнее старание создавало некую суету, и это было не просто внешним мельтешением, но залезало уже вовнутрь, источая кроме запаха надоевшего куриного супа, удушливый вкус чего-то прокисшего и застоявшегося, хотя все было вымыто и вычищено. А то, что он чувствовал, являлось лишь его внутренним ощущением, от которого, однако, он уже не мог отмахнуться, как делал вначале их совместного проживания. Он не понимал, как сочетались в этой женщине внешняя беззащитность и даже некая жертвенность с таким навязчивым напором. И как раз именно жертвенность раздражала его больше всего: ее желание угодить ему, доходящее до предела разумного, как считал он, может быть потому, что не привык к такому излишнему вниманию к себе, полагая, что дома он может спокойно отдохнуть от всего и от всех. Ее забота казалось ему поддельной, словно происходила она от желания обратить внимание на себя саму, и как раз в тот момент, как только он хотел просто расслабиться и побыть в одиночестве. Она являлась перед глазами с предложением принести чай, или с вопросом, не помыть ли яблочко или, даже не спрашивая, приносила уже очищенное и нарезанное дольками то самое яблочко. Ему этого было не нужно. К тому же в любом человеке он искал существо самодостаточное, равноправное, равнозвучное, что ли, которое вызывало бы интерес у него или хотя бы любопытство. Может быть, таким способом она хочет привязать меня? – думал он, ворочаясь без сна в постели, в то время как Алла, с чувством выполненного долга, спокойно спала рядом. Он смотрел на спящую женщину и вспоминал о том времени, когда вся кровать принадлежала ему одному. Как объяснить ей, что он хочет жить по-другому, как раньше? Но последнюю фразу Кирилл боялся произнести даже мысленно. Наверное, именно потому, что это было правдой, которую он не решался признать, считая, что ведет себя, как эгоист, не привыкший думать о другом человеке. Так сказала ему одна из его бывших знакомых, и это почему-то тогда задело его. Ведь он считал свою профессию, а соответственно и свою жизнь, подчиненную ей, направленной на спасение других людей. Но в личной жизни все выходило как-то наперекосяк: то ли ему не хватало терпения, то ли те, кто был рядом с ним, не хотели принимать его таким, каким он был. Трудно сказать в таком случае, кто являлся большим эгоистом, ведь он не требовал к себе такого уж внимания, напротив, хотел бы, чтобы его оставили в покое. Алла не понимала, почему он раздражался, и обижалась на это, говоря, что она старается изо всех сил, а никто этого не ценит. Хотелось крикнуть ей, что не нужно «изо всех сил». Да, ее было слишком много: с заботой, с разговорами о болезнях и неприятностях, случавшихся не только с ней, но и с ее знакомыми, которых он даже не знал. Все они были как назло больными и несчастными. Беспросветно несчастными. Она тащила в его дом весь этот негатив с каким- то упоением, словно эта сторона жизни притягивала ее или она сама притягивала к себе все то, от чего Кирилл всегда пытался уходить, когда жил один. А если происходило что-то подобное, он быстро забывал о нем, и жил дальше, оставляя все это в прошлом, не прокручивая вновь раз за разом, не зацикливаясь, как делала она. Что тебе нужно, Кирилл, чего не хватает? – спрашивал он себя, глядя на обидевшуюся в очередной раз Аллу. В такие моменты они не разговаривали друг с другом. Но это, как ни странно, нисколько его не напрягало, наоборот он был даже рад этой наступившей вдруг тишине. Можно было спокойно подумать о чем-нибудь приятном, а не о том – все ли правильно он сделал, потому как ловил себя на мысли, что ей удалось каким-то образом заставить его подчиниться ее правилам, которые он считал дурацкими, мелкими, ненужными, но почему-то выполнял их. Чтобы не вызывать ее недовольства? Нет. Чтобы не вступать с ней в разговор ни о чем. Да, ему просто не хотелось с ней разговаривать. Он все уже знал наперед: что скажет она и что ответит он сам. Ничего нового. Когда Алла рассказывала о своей работе, то всегда жаловалась на сослуживцев и на своего начальника. Получалось, что все они были несправедливы к ней, неправы, а она – невинная жертва. Да, есть такой психотип личности – жертва. Он слышал об этом и даже испытывал сострадание к таким людям, настолько не любивших самих себя. Но не мог представить себе, насколько ужасно жить с ними рядом. Ты сам – вечно виноват перед таким человеком, и так считает не только жертва, но и тебе чаще и чаще начинает казаться, что ты виноват уже в том, что чувствуешь себя хорошо и даже бываешь весел порой. Его стало угнетать все это. И, слушая ее рассказы о себе несчастной, он думал о том, что она просто бесит и начальника, и тех, кто с ней работает или сталкивается по жизни. Да, наконец-то он начинал понимать, почему иногда ему хочется наорать на нее, и он еле сдерживается, чтобы не сделать этого. Раньше ему всё было предельно ясно само по себе, спонтанно: хороший человек, положительный, правильный, так сказать, не может вызывать раздражение у нормального человека. Не должен. Значит, я ненормальный? – приходила теперь в голову мысль, которую он считал чужой – не своей собственной, словно навязанной ему извне.

Что же такого отталкивающего в Алле? – думал он. Ведь вначале я совсем не чувствовал этого. Может быть, со мной что-то не так, и по этой причине я воспринимаю ее таким образом? Но ведь другие тоже замечали это нечто – неопределенное, но сильнодействующее вещество вроде невидимой энергии, исходившей от нее, как от красивого, но ядовитого цветка исходит удушливый аромат. Но как можно это объяснить ей? Какие конкретные претензии, не считая его эмоций, у него к этой женщине? Да, он искал причину, чтобы расстаться с Аллой – такой безупречной на первый взгляд. Сравнение ее с красивым ядовитым цветком лучше всего выражало то, как он чувствовал ее сейчас. Этот образ возник не сразу, вначале она была для него другим цветком – наполненным жизнью, утонченно-нежным созданием природы. Почему он тогда видел это? Иллюзия победила реальность? Да, я увидел то, что хотел узреть в своих мечтах, то, что рисовало мне мое воображение, не находя в действительности живого воплощения этого в какой-нибудь конкретной женщине, – говорил он сам себе, словно пытаясь оправдаться перед собой, а может быть и перед Аллой, поверившей в его любовь. Как легко мы произносим это слово, – думал он, понимая всю пустоту и бесполезность оценки своего прошлого, которое невозможно переписать по-другому. У времени нет черновика: все пишется сразу и только начисто. А жизнь – это то, что происходит сейчас, в эту самую минуту, когда он пьет третью чашку кофе за вечер, зная, что не сможет уснуть, убежать в сон, словно в другой мир, где ничего этого не существует. Где нет Аллы. Когда же она поймет, что все кончено, и уйдет сама? – спрашивал он себя. Но эта женщина и не думала уходить. Он молча прокручивал в голове разные варианты своего возможного будущего, но уже без нее. Мысль – материальна, как выяснил он на своем опыте, потому что однажды его потаенное желание, выраженное в словах, но остававшееся только в мыслях, вырвалось наружу – вслух. Он даже испугался сам того, что произнес, удивился себе, можно сказать. Но еще более был удивлен реакции Аллы. Она улыбнулась, как будто приняла все сказанное им за шутку:

– Что же ты будешь делать без меня, если я уйду? Ты же обрастешь пылью, паутиной, и умрешь с голоду.

– Ну, как-то же я жил раньше? – спросил он.

– Разве это жизнь – в одиночестве? И дом на что был похож без женской руки?

– Он был похож на мой дом. Мне нравился мой старый поднос и мой любимый плед, моя люстра и мой кривой светильник у кровати. Мне все нравилось, представь себе. И самое главное – я вполне был доволен собой. Мне нравилось быть таким, какой есть. Кирилл сказал то, что давно хотел высказать, и теперь у него появилась надежда, что в его жизни, наконец, что-то изменится. Но он ужаснулся тому, как глубоко она вросла в это пространство: пустила корни, разрослась, оплетая все своими щупальцами, обвилась вокруг него, словно желала добраться до его горла и задушить в своих цепких объятиях. Это видение возникло в голове, как картина – четко и страшно. Интуитивно он стал отстраняться от Аллы все дальше и дальше, закрываться от нее так, как будто его жизни угрожала опасность.

Именно в это время ему начали сниться сны очень явные, ощутимые до реальности, наполненные глубоким содержанием. В этих снах все было иначе, и, может быть, поэтому ему нравилось там. В них он успокаивался, словно набирался сил, становясь тем, кем был на самом деле – свободным и самодостаточным. А проснувшись, шел на работу, где занимался своим привычным делом, которое приносило пользу другим людям и ему самому, возвращая его к жизни, как он возвращал к ней больного. Да, он тоже был болен, но исцелить себя мог только сам.

Дома он словно перестал слышать Аллу: отключался от ее слов, воспринимая только голос, как некий звуковой шум. И однажды сказал ей просто и спокойно:

– Я не могу больше с тобой жить. Я не хочу тебя видеть.

И всё закончилось. Он снова был один, не ощущая никакого сожаления о том болезненном состоянии, в которое втянул себя, думая, что станет счастливым. А разве ты был несчастлив до этого? – спрашивал он себя. Но все познается в сравнении, эту гениальную мысль никто не может оспорить. И понимая, что сделал все правильно, он дал себе слово, что больше никогда не станет совершать таких опытов над собой. Чужой человек не должен находиться рядом – это же так понятно, как дважды два. Две взаимоисключаемые величины, – думал Кирилл в тот момент и удивлялся тому, что не заметил этого сразу. Видимо, я был уверен в том, что хорошо разбираюсь в людях, но оказалось: человек гораздо сложней устроен, чем я предполагал до этого, – думал он. Человек многообразен, но нам он может представить какой- нибудь один свой образ, а остальные находятся скрытыми до какого- то момента или случайно проглядываемые сквозь пелену тумана, незамеченные нами. А когда туман развеется, оттуда может выйти нечто такое, чего ты никак не ожидал увидеть. Часто мы ругаем себя за свои поступки, за несдержанность, за ошибки, не понимая того, что это вовсе не ошибки и не случайность. Так было нужно. А для чего это было нужно – мы узнаем позже или сразу, – думал Кирилл. У него теперь было масса времени подумать обо всем: я должен был это пережить, осознать всю пустоту подобных отношений, научивших меня еще сильнее ценить свое душевное состояние внутреннего покоя, что дается не так просто. Но для этого в первую очередь необходимо уметь различать чуждое, несущее в себе разрушение для выстроенного, выстраданного мной мира, в котором я могу быть счастлив, определяя счастье как возможность двигаться дальше, а не стоять на месте, будто упавший с горы камень. Ты же хотел быть на вершине, а оказался внизу, вот так вдруг обрушившись к подножию. Ты потерял свою силу, и любой встречный ветер оказался способным сбить тебя с ног, закружить в вихре убегающего времени. И, не замечая этого, ты продолжал жить по инерции, будто впереди у тебя была вечность, и можно никуда не спешить и ничего не желать более того, что имеешь. Что это было? Бессмысленная трата жизненного ресурса – энергии, данной тебе для чего-то, ибо сила всегда приходит к тому, кто в ней нуждается. Но не затем, чтобы растрачивать ее впустую по мелочам, кичась тем, как ты велик по сравнению с другими, а только для того, чтобы преодолевая тот самый встречный ветер, ты шел сквозь него и делал то, что тебе предназначено делать в этом мире. И все это только для того, чтобы подняться еще на одну маленькую ступень выше себя самого – того, кем ты был когда-то, может быть и не так давно, но дело не в скорости движения, а в намерении идти, потому что иногда человек умирает раньше своей физической смерти. Кирилл видел таких людей. Нет, это были не призраки, не фантомы: они ходили, дышали, даже разговаривали, но им было просто все равно, куда идти и что делать, они как будто спускали на ветер свое время, как карточный игрок спускает деньги, а проигрывает, по сути, свою жизнь. Что ж, каждый выбирает то, что ему близко и что совпадает с его представлением о том, какой должна быть та самая жизнь. Но кто сказал ему, что об этом вообще думают? Просто живут по привычке, как делал и сам он довольно часто, по крайней мере, раньше, когда еще не чувствовал этого. Всё было именно так. И он считал тогда, что это нормально.

Несмотря на свою профессию, Кирилл со временем начал сомневаться в том, что человек – это плоть и кровь, и более ничего: физиологическая машина, которую, если она сломалась, можно или нельзя починить. Вот и вся история жизни, как история болезни. Но что-то мешало ему остановиться на обычной физиологии. Он допускал, что существует нечто выше этого, а именно – то, что запускает весь этот механизм, и отключает его в какой-то момент. Но ведь я исправляю поломку, как хирург, – спорил он со своим внутренним голосом, убеждающим его посмотреть на мир иначе.

– Тебе просто позволяют это делать. Ты лишь на какое-то время отодвигаешь неизбежное, вмешиваясь своей силой, своей энергией, своим мастерством, своим скальпелем.

– Кто это сказал? – спрашивал он себя. Кто так решил?

Но ответа не было. Он выключил свет и погрузился в ночь, словно уплывал куда-то по мягкой, темной воде: теплой, спокойной и гладкой – без единой складочки. Легко.