Огорчало немного, что такое большое количество времени уходило вроде бы в никуда. Но утешало то, что когда человек спит, его мозг продолжает работать: ищет решения каких-то вопросов, которые не давали покоя днем, а иногда ты даже засыпаешь в раздумьях и мыслях об этом, переходя незаметно на другой уровень, который все называют сном. Казалось, он знал о сне всё, ну, или почти всё: и о фазах – медленной и быстрой, и о том, что вначале, как правило, идет медленная, а перед пробуждением преобладает фаза быстрого сна. Известно ему было и то, что длительность каждой из них составляет 80-100 минут, и что существует 4–6 циклов, которые сопровождают весь наш сон. Но, несмотря на то, что сновидений может быть несколько за одну ночь, запоминаются они только в быстрой фазе. Значит, сны обязательно снятся, – думал он, – просто поймать сновидения бывает нелегко. Однако сама возможность их существования обусловлена не верой, а простой физиологией. Это – все равно как возможность дышать, пить, есть и так далее по списку, где перечислено всё, на что способно живое существо, и что, по сути, как раз делает его живым. Для него, как врача, было важно знать, какое значение для человека имеет сон. Кое-что он слышал от своего знакомого психотерапевта Ильи, с которым учился когда-то, но в отличие от Кирилла, он специализировался в другой сфере – в психиатрии. В дальнейшем Илья решил, что психотерапевт более популярен в массах, чем психиатр, более востребован, а это дает возможность зарабатывать больше денег, и поэтому он занялся частной практикой. Илья, в том числе, лечил бессонницу, и утверждал, что сон необходим человеку, потому что в это время происходит регенерация клеток, укрепляется иммунитет и обрабатывается полученная в течение дня информация. Насчет регенерации Кирилл не был уверен, потому что не видел это своими глазами, а как хирург он верил только тому, что можно было увидеть или хотя бы пропальпировать, но спорить с Ильей не стал. Сомнений в том, что в сновидениях участвует психика, у него не было, потому как самая важная функция ее – это выживание человека, а сны, безусловно, помогают нам выжить. Никто бы не смог протянуть без сна долгое время. И все-таки его интересовали больше сами сновидения. Именно от Ильи он узнал, что спустя 5 минут после пробуждения, половина информации стирается, а через 10 минут уже невозможно что-либо вспомнить. Не хотелось бы с этим соглашаться, потому что его проснувшаяся способность запоминать свои сны вселяла в него надежду, что со временем он поймет нечто интересное и доселе неизведанное. Однако его занимал и другой факт: оказалось, что слепые от рождения люди тоже видят сны. Ну, как видят? Они, конечно, не могут видеть картинки, потому что не знают, что это такое, ибо мир для них пуст, как будто погружен в непроглядную ночь, в которой не существует предметов и даже силуэтов их. Но зато они слышат в своих снах звуки, а так же обоняют всевозможные запахи, и каким-то образом ловят другие ощущения. Это кажется странным, но возможно правы те художники, которые считают, что каждый цвет имеет свое звучание. И как раз «слышание» слепыми людьми звуков во сне является подтверждением этому феномену. Таким образом, невидящие переводят в звуки картины, недоступные их зрительному восприятию. Но Илья все-таки не мог ответить ему на все вопросы, которые возникали у него. А утверждение о том, что сон – это важнейшая форма рефлексии, услышанное им от Ильи, вконец убедило, что ищет он не там. К тому же, Кирилл не мог согласиться с теми доводами, будто сновидение – это процесс саморегуляции психики, средство налаживания связи между сознанием и подсознанием (второе нравилось ему больше), но все равно – это была работа бессознательного, и всего-то лишь. Для него такое утверждение являлось вообще ни о чем, потому что никто вразумительно не смог бы объяснить ему: что такое – это самое бессознательное. А для начала нужно было хотя бы знать о нем что-то более конкретное, чем этот набор слов, нанизанных друг за другом на тонкую ниточку, способную порваться в любой момент под тяжестью настоящей реальности и непонимания всей глубины того, что происходит, когда ты закрываешь глаза и остаешься наедине с самим собой. Обсуждать с кем-либо подобные вопросы он не хотел, ему казалось, что это было слишком личным, а значит – неприкосновенным.

Кирилл привык к одиночеству, оно не тяготило его, напротив было желанным не только по той причине, что после операций и ночных дежурств хотелось отдохнуть и просто выспаться. Была и другая, по его мнению, более важная причина – это необходимость внутреннего покоя, доходящего до той благостной пустоты, когда тебе не нужно что-то решать и обдумывать, а тем более объяснять кому-то, кто оказался рядом с тобой, почему тебя вполне устраивает такая жизнь. Пустота звенящая – это несыгранная симфония, неслышимая, но несущая в себе чувство гармонии, словно ты находишься внутри музыки, которая еще не рождена Вселенной, и она носит ее в себе, беременная ею. Он не стал бы даже пытаться рассказать кому-то о своих ощущениях, потому что об этом рассказать невозможно, как невозможно выразить словами: что такое вечер где-нибудь на берегу реки вдали от всех, когда ты один, и вода, и звезды, и неожиданный плеск рыбы, и более – ничего. Это не картинка, это – состояние. С годами Кирилл понимал, что для него значило то или другое состояние. Вероятно, поэтому он перестал подпускать людей слишком близко к себе (не в физическом, а в душевном плане). Может быть, это случилось потому, что однажды он пережил настоящую глубокую привязанность, а когда его бросили, эта привязанность оставалась в нем еще долго, словно оттиск: не зачеркнуть, не соскоблить, не вырвать из сердца. Были и менее болезненные потери, например, бывших друзей, все еще здравствующих, но уже далеких от него, тех, кого он когда-то считал на сто процентов своими. Теперь он понимал, что ему просто так казалось, а на самом деле человек с тобой только на какое-то время, пока у него или у тебя не изменится что-то в жизни или не поменяется что-то внутри, и вы не разбежитесь по разным мирам в этой расширяющейся Вселенной. Он перестал повторять подобные ошибки: не обольщался, не прирастал, не удерживал. И женщина, входившая в его дом, не оставалась в нем надолго. Он не хотел этого, ему казалось, что всё изменялось в его доме от ее присутствия. Кирилл не мог объяснить ей, почему не готов к таким отношениям, которые предполагали совместное проживание в одном пространстве. Именно так: не в квартире, а в пространстве. Ему даже больше нравилось приходить к ней, чем приводить к себе. Он был, как улитка или черепаха, составляющая единое целое со своим домом, неотделим от него, словно врос всей своей кожей: там жило не просто его тело, но его мысли, чувства, настроения, воспоминания и нечеткий набросок будущего, которое рисовалось им самим в тихие вечера под легкий шепот ветра за окном.

Девушка, с которой он недавно расстался, обозвала его раком- отшельником, и ушла, громко хлопнув дверью. Это были не самые обидные слова, слышанные им о себе, к чему он уже привык и реагировал спокойнее – без особых потрясений, потому что понимал: все они по-своему были правы, это он не отвечал их ожиданиям, ведь люди ищут в других исключительно себя, им по большому счету не нужен никто другой. И спасаясь от одиночества, они часто сталкиваются с одиночеством другого человека, и он не способен помочь им, так как не может помочь даже себе самому. Посмотри в зеркало и скажи себе: «Здравствуй, друг мой, я люблю тебя таким, кем ты являешься на самом деле». Он не врал себе, что уже достойно удивления. Но на какое-то время после подобных сцен расставания с женщиной, Кирилл оставался один, не пытаясь заводить нового романа, заранее предполагая, чем все может завершиться. Поэтому продолжал сохранять свое пространство, не являясь при этом отшельником. Те люди, которые общались с ним на работе или его немногочисленные друзья не смогли бы сказать, что он был нелюдим и замкнут. Напротив Кирилл производил впечатление человека открытого, раскованного и веселого, когда оказывался в кругу людей знакомых и не очень знакомых ему. Как в нем всё это уживалось вместе трудно сказать. К тому же он каким-то непостижимым образом притягивал к себе женщин, производил на них неизгладимое впечатление (как шутили его друзья). Слишком чувствительные и романтические особы видели в нем образ загадочного и непредсказуемого мужчины. И это было правдой, как правдой было и то, что Кирилл даже не прилагал никаких усилий к тому, чтобы привлечь их внимание к себе, все получалось как-то само собой. Харизма? Обаяние? Что еще? Внешность играла опосредованную роль, хотя брюнет с голубыми глазами – это уже хорошо, как считают многие женщины. Но здесь все-таки было нечто другое, притягивающее слабый пол. Хотя, сложно сказать, что именно они считывали в нем. Ему казалось, что на него западали женщины особого типа: те, кто не ищет легких путей, которых интересуют мужчины, не обращающие на них внимания. И происходит это исключительно из духа противоречия, из желания, чтобы все было по их воле. А этот остроумный доктор почему-то проявляет к ним лишь стандартную вежливость и не более того. Им было нестерпимо интересно: почему? Так на свою беду они поддавались собственному любопытству, не понимая, что это временное помутнение сознания не приведет к серьезным отношениям. И если некую загадочность, соединенную с легкой брутальностью, вроде легкой небритости, создающих вместе ту самую коктейльную смесь, от которой женщины хмелели, еще можно было как-то объяснить, оправдывая их слабость перед его мужским обаянием, но как было понять, каким образом в этом человеке, на вид рассудительном и, казалось, продумывающим все ходы заранее, вырывалась, как черт из табакерки, та самая непредсказуемость, которая никак не вписывалась в целостность создаваемого образа. Единственным оправданием служило то, что этот образ создавался не самим Кириллом, а теми, кто видел его так и никак иначе.

В чем же заключалась эта непредсказуемость? Он как будто был ведом некой силой, название которой не знал, а только чувствовал ее присутствие, хотя не смог бы объяснить, что именно убеждало его в этом. Кому-то могло казаться, что он порой действовал спонтанно, не раздумывая, но на самом деле все происходило по-другому. Слишком просто было бы свалить всё на интуицию, потому что никто толком не знает, как она работает: слов об этом сказано много, но все они не попадали в цель, как бы метко не целились. Они ничего не объясняли, и к этому явлению стало меньше доверия. Ведь слова от частого употребления просто стираются: теряют свою смысловую плотность – становятся тенью. Поэтому Кирилл продолжал называть это силой, не уточняя, не конкретизируя ее, уподобляясь древним магам, которые считали, что невозможно сложные вещи объяснить простым языком. Однако он замечал, что даже в своей работе в какие-то критические моменты, когда казалось, ничего нельзя уже сделать, к нему приходило понимание того, как нужно действовать. Это было неожиданно для него самого, и, тем не менее, давало нужный результат и спасало жизнь человеку. Он потом пытался прокрутить в голове ход операции, чтобы объяснить себе, как это у него вышло. Ведь он должен был сделать то, что обычно делается, но в данном случае финал был бы предрешен, ибо уже ничего нельзя было исправить, как только сказать: «Мы его теряем», а у него получилось. Почему? Ответа нет. У него было странное чувство, что в тот момент руки как будто сами делали нужные движения, а он лишь подчинялся им. Да, такое случалось в его практике. И никто почему-то не сомневался, что Версильев придумает, вырулит, и поэтому самое трудное доверяли ему, хотя в клинике были и другие хорошие и даже классные хирурги. А Кирилл, словно сам искал сложные случаи, чтобы доказать себе или кому-то, о ком он только догадывался и даже не верил до конца в его существование, исключая те минуты, когда случалось чудо за операционным столом. Он никому не говорил, что это – чудо. И брался за еще более сложные операции. Может быть для того, чтобы испытать то особое состояние, как будто ты стоишь на краю обрыва и знаешь о том, что любой маленький камешек, выскользнувший из-под ноги, может нарушить твое равновесие, и ты упадешь вниз. Или не упадешь. Таким образом, вся жизнь его состояла из преодоления какой-то преграды, через которую он должен пройти, перепрыгнуть, переплыть, перелететь – как угодно. И ему это нравилось, нет, не само препятствие, а ощущение победы. По-другому он себя не представлял. А в этом был смысл. Кириллу всегда нужен был тот самый смысл. Иначе не понятно – зачем всё. Его учитель, профессор, недавно ушедший из жизни, говорил ему: «У тебя, Версильев, все заключено в твоей фамилии: и вера, и сила». Раньше никто этого не замечал, да и сам он никогда не думал так, считая, что способен на большее, но пока еще не созрел.

Он не любил ничего лишнего в своей жизни: того, что не могло подтолкнуть его к чему-то новому, а известное и проговоренное сто раз ему было неинтересно. И тогда он спрашивал у рассказчика: «Зачем мне нужна эта информация?», чем иногда обижал собеседника, знавшего его не слишком хорошо, но люди знакомые с ним долгое время, относились к этому, как к известной уже странности, думая, что просто в тот момент Кирилл думал о своем и не хотел отвлекаться на что-то другое. Ожидать от него особой тактичности не приходилось: он всегда говорил и делал то, что считал нужным, и объяснял что-либо только тогда, когда ему был необходим совет или другое мнение в дополнение к его собственным мыслям. А если в этом не было смысла, потому что он сам уже все давно решил, то прямо заявлял это, таким нехитрым образом заставляя человека замолчать, тем самым наживая себе недоброжелателей, что, казалось, не слишком заботило его. На самом же деле он как будто готовил место в своем мозгу для новых идей, для чего-то значительного, и многие вещи отметал за ненадобностью, то есть, относился к любой информации избирательно. И только в часы дружеских вечеринок под алкогольным градусом он отдавался всеобщему веселью и становился бесшабашным, не обращая, опять же, никакого внимания на то, что о нем кто-то может подумать неправильно. Плевать он хотел на это, будучи уверенным в разнообразии человеческих представлений об окружаемом мире, и не считая, что его собственное представление – хуже, чем любое другое. В этом смысле он был совершенно свободным человеком, и позволял каждому быть тем, кем он есть, не претендуя на признание своей исключительности. Но с грустью констатировал, что людям приятнее следить за тем, чтобы никто не выбивался из шеренги, идя в одном строю.

В нем жили как будто два человека, и было загадкой: как им живется вместе. Сам же Кирилл никогда не задумывался над этим. «Я не думаю эту жизнь, я живу её» – говорил он, и всем почему-то становилось смешно то ли из-за неуклюжести самой фразы, то ли еще от чего, но именно так он чувствовал, и такие слова выражали лучше всего его состояние на тот момент. Он считал, что жизнь штука многообразная, и нужно попробовать всё. В ранней юности он постиг эту науку даже в излишке, но опираясь на другой свой постулат: «Себя нужно прощать, так как в то время ты иначе поступить не мог», Кирилл продолжал свой путь в неизведанное, предполагая, что человек слишком мало знает об этом мире, чтобы строить железобетонные планы, вроде плотин, будучи до конца уверенным в том, что ничто не разрушит их. Смешно.

Можно ли было назвать Кирилла пессимистом, исходя из подобных заключений? Нет, скорее информированным оптимистом, потому что любой хирург по-другому не выжил бы. Так шутил Кирилл, когда женщины иногда называли его циником. И только одна из них сказала однажды, что обожает его за такую внутреннюю честность, ибо в основном люди врут даже самим себе, потому что так жить легче. Вот с ней надо было остаться, – думал иногда Кирилл, но войти в одну и ту же реку, как известно от древнего грека, невозможно. Наташа уже давно вышла замуж и уехала на Север со своим полярником. Таких женщин нельзя терять. Да что теперь об этом? Одни потери…

Он шел по заснеженным улицам города, уже украшенным горящими разноцветными лампочками, лучи от которых пересекались между собой, составляя нити паутин. А он в тот момент был самым главным пауком, который держал все эти нити и управлял ими по своему желанию. Вот бы так всегда, – думал Кирилл.

Он видел себя, идущим по Невскому проспекту, и на минуту ему вдруг показалось, что вокруг никого нет: город в сияющей пустоте тих, вернее – беззвучен. А он идет, идет, но при этом остается на одном и том же месте. Или это сам город движется мимо него, а он стоит и всё. Какие-то фонари идут стройными рядами по обе стороны дороги, какие-то люди в странных одеждах, как будто актеры только что сошедшие со сцены, где давали «Чайку» Чехова, какие-то чайки над Невой. Почему не над морем? Хотя, какая разница? Какие-то экипажи (из Мосфильма?). Снимают кино? Снимают покрывало Изиды, обнажая реальность. Какая-то старая дама, нет, не старуха, а именно дама, подходит ближе. Он не знаком с ней, никогда не видел раньше. Говорит что-то. Что она говорит? И кому?

– Вы не знаете, кто купил доходный дом княгини Яшвиль? Раньше им владел капитан гвардии Романов: сдавал в нем комнаты и квартиры, а потом он перешел княгине Яшвиль. Как? Вы не знаете Наталью Григорьевну Яшвиль? Это же известный княжеский род грузинского происхождения. Ко времени владения домом, она была уже вдовой полковника лейб-гвардии Царскосельского гусарского полка. Он является потомком того самого князя Владимира Яшвиля, который участвовал в убийстве императора Павла, об этом все знают. А княгиня Наталья Григорьевна оказалась одна с двумя маленькими детьми, хотя муж ей кое-что оставил, и даже имение в Малороссии, но совершенно расстроенное. Кстати, оно когда-то принадлежало Раевским. Ну, знаете, они были друзьями Пушкина?

Дама говорила, не прерывая свою речь ни на минуту. Невозможно было вставить даже слово.

– Потом доходный дом купил купец 1-й гильдии Меркурьев. Но это уже было во время войны, но еще до переворота. А сама княгиня уехала из России. Говорили, что в Прагу. Вы понимаете, о каком доме я говорю? Там еще башенки со всех сторон: тот, что в Солдатском переулке, он появился уже очень давно между 23-м и 25-м домом.

– Кто появился? – подумал Кирилл.