Цитаты из книг автора «Вера Камша»

В серьезных делах следует заботиться не столько о том, чтобы создавать благоприятные возможности, сколько о том, чтобы их не упускать. Франсуа де Ларошфуко

был из тех, кому проще наложить в штаны, чем признаться, что они чего-то не понимают.

– Я приложу все усилия, чтобы опровергнуть это мнение, – заверил Валентин. – Непривычный сорт, но я не знаток. Виконт Сэ, может быть, вы скажете больше? – Увы, – а вот не скажет он, не скажет, и все! – Моя мать, полагаю, определила бы все имеющиеся в напитке ноты, но я Рафиано лишь наполовину.

Рассеянно повернув сливочник, Арно покосился на Бруно; тот нажал на самый верх ручки, и крышка, по-синичьи тенькнув, отошла. Запах шадди стал сильнее, мама наверняка бы сказала, что в нем ощущаются нотки шерсти и веника. Виконт подавил улыбку

– Я думаю, что более серьезному, нежели фок Гетц, военачальнику маршал Лэкдеми противопоставил бы генерала Ариго. Возможно, вы еще не знаете, но именно его отход от Печального Языка и ускоренный марш на соединение с основными силами отодвинул генеральную баталию почти на два месяца. Не знай Арно о выходках однокорытника на Языке, он бы нипочем не догадался, что Придд говорит не с чужих слов. Дриксы и не догадались

– Вот как? – удивился Бруно. – Известный вам Руперт фок Фельсенбург вряд ли способен на подобное проявление чувств. – Возможно, мои знания о дриксенской драматургии поверхностны, но я не в силах припомнить ни одного произведения, которое могло бы растрогать господина фок Фельсенбурга, насколько я успел его понять. В свою очередь меня и, подозреваю, моего друга виконта Сэ не трогали и вряд ли тронут пьесы Дидериха, хотя, по всеобщему мнению, они достаточно сентиментальны. – Моя мать высоко ставит «Песнь о Торстене», – как мог, подхватил знамя изящной словесности Арно, – ее всегда удивляло, что никто на ее основе не написал оперы или хотя бы драмы

Напрашивался вывод, что Адриан своими звездами защищал невинных, заодно отдавая убийц и клятвопреступников их жертвам. Одна беда – в гальтарские времена о выходцах не слыхали. Эсперы опередили нечисть, самое малое, на половину Круга, хотя о вернувшихся

Лаик Свин был прост, как бочонок тинты, его жена оказалась редкостной умницей, но никаких предчувствий и пророчеств за Луизой Арамона не числилось, и выходца в вернувшемся супруге она не распознала. В отличие от Селины, сразу заметившей, что у отца нет тени. Папеньку и Циллу Сэль, по ее собственному признанию, любила мало и после их смерти в слезливое раскаянье не впала. Девушке было жаль мать, не более того. Люцилла старшую сестру при жизни ненавидела, а остыв, похоже, стала побаиваться, называя при этом фульгой. Вряд ли малолетняя пакостница при жизни знала это слово, в семействе Арамона его мог слышать разве что ввалившийся на урок словесности Свин… Этого исключать нельзя, но, скорее всего, Королева Холода обрела знание вместе с короной. Фульги враждебны выходцам, фульги – воплощение огня, а Чезаре Марикьяре, не стань он Адрианом, стал бы Повелителем Молний

– Не будь войны, я бы рисковал остаться без себя самого, – не принял шутки Придд. – Руперт, вы могли составить собственное впечатление не только об адмирале Вальдесе и бароне Райнштайнере, но и о герцоге Ноймаринен и графе Савиньяк. Мы с Арно сейчас увидим принца Бруно… – Лично я, – перебил виконт, – его уже видел. Правда, я был слегка не в себе и мало что запомнил, однако нос и уши у фельдмаршала точно есть. Будь иначе, это бросилось бы в глаза, но продолжайте, полковник, у вас так красиво выходит. – Спасибо, капитан. Я хочу просить Руперта поделиться своими впечатлениями об окружении Бруно. Знать союзника, а мы сейчас несомненные союзники, даже более важно, чем противника

– К сожалению, было, – фрошер смотрел на припорошенные снегом крыши. – Последние два года перевернули почти всё, почитавшееся незыблемым. Мы уже не мы, не те мы, которыми жили бы и умирали, достанься нам другое время. Простите, я не ко времени разговорился. – Пустое, – вежливо начал Руппи и… вспомнил! – Мне тоже снилось! Именно в ту ночь… Я непонятно как очутился в Эйнрехте, в толпе. Кого-то я знал, кого-то – нет, некоторые уже умерли, я это помнил, но сейчас они были живы, и это не удивляло. Мы все были живы и стояли неподалеку от Липового парка, то есть я знал, где именно нахожусь, но видеть мог мало, потому что уже стемнело. Я думал о каких-то ключах, мне куда-то страшно не хотелось идти, но я понимал, что идти придется. И тут внезапно рядом отчетливо сказали: «Есть!», и сразу же на юге полыхнуло. Однажды я видел, как на фрегате рванула крюйт-камера, вышло похоже, но много сильней. Небо багровело и не гасло, на нем четко, будто прорисованные, виднелись ветки – облетевшие, перекрученные… Все стояли и ждали, не пытались ни бежать, ни кричать, ни проверять оружие, а с юга что-то надвигалось. Не пожар, потому что горело по-прежнему в одном месте. Проснулся я сразу и никак не мог поверить, что ничего не случилось, а потом как-то забыл.