одиночество он ненавидел. То есть не одиночество, а ощущение, что на твоих плечах и решать, куда это «всё» девать, кроме тебя, некому. Один ты, так что изволь!
Ай-ай-ай, жизнь так прекрасна, целуй меня крепче, завтра я умру»… – Жизнь-таки прекрасна, – просиял глазами Ворон, – но с сутью песни ты ошибся. Придется вечером спеть, благо гитару ты у Этери отобрал.
опрометчиво… – И любил, и терял. И находил. – Алва без видимых усилий выбрался из коварного кресла. – Не далее чем вчера я, спасибо Эпинэ, вновь обрел именно ту,
Валме не выдержал: – Не пойму, Рокэ, из чего вы сделаны – из стали или изо льда?– Не знаю, – пожал плечами Ворон, тасуя колоду, – кровь у меня красная. – Однако пьете вы «Черную».
Да, – согласился Рокэ. – Вековая ненависть – великая вещь. Что ж, дорогой граф. Счет сравнялся, и я вам ничего не должен, а вот милейший Валме мне задолжал, ну да мы как-нибудь разберемся. – Вы правы, – согласился Килеан, – уже поздно. Для тонто. Но мы можем закончить вьехарроном[110].
Что ж, да будет тебе известно, что я проклят. Это напоминает Дидериха, но набралось слишком много доказательств. Я начал их искать, встретившись с Леворуким. Он оказал мне услугу, о которой я не просил, и отправился по своим делам. Не знаю, когда и с чем он вернется, но долгов он не списывает, можешь поверить.
Но, прыгая в огонь, не обязательно обливаться касерой. Самое нелепое, что ты не уйдешь, даже если будешь знать все… – Скорее всего, – не стал кривить душой Марсель. – А чего я не знаю? Про присягу и монстров ты говорил. Судя по некоторым намекам, твоя удача дорого обходится другим? Ну и что? Хотя расскажи, конечно, а то опять окажется, что кто-то кого-то недооценил.