Глава 2

– Папа, я спрячусь, а ты ищи меня! – Губы Матье растянулись в хитрой улыбке, светлые волосы метнулись к темному прямоугольнику двери.

Антуан скатился с кровати, зашлепал босыми ногами по холодному полу, заглядывая в каждую комнату, в каждый угол и шкаф и зовя: «Матье!»

Ненадежный пол качался под ногами. Рука судорожно вцепилась в перила. Тело плохо слушалось. Шаг за шагом ему удалось преодолеть лестницу, на негнущихся ногах спуститься на первый этаж. Он вдруг понял: это совсем другой дом. Дом, в котором никогда не было и не будет Матье.

Антуан рухнул на диван в гостиной и закрыл лицо руками. Сознание сыграло с ним жестокую шутку.

Прошел почти год, а все оставалось слишком осязаемым, слишком реальным. Иногда ему казалось, что он снова чувствует «Черный опиум» Ива Сен-Лорана – любимые духи Селин: немного кофейный, немного ванильный запах с восточными нотками.

Соседка права: под воздействием алкоголя он теряет свою личность. Бесконечное дни, потраченные на лежание перед телевизором и алкоголь в тщетных попытках утолить безмерную тоску. Глаза смотрели в одну точку, а на экране сменялись кадры. Позже он не мог вспомнить ни одного из просмотренных фильмов.

Сквозь стену разума просочились воспоминания о том дне, когда он в последний раз видел свою семью.

Гулкие шаги эхом отзывались в старой церкви. Тихий голос священника монотонно читал молитвы. Антуан, оглушенный двойной утратой, недвижно стоял у изножья двух гробов.

На похороны приехала большая семья Селин: мать, сестры с мужьями и детьми, дальние родственники. Молодые женщины поддерживали мадам Баррэ, вокруг суетился ее давний поклонник. Почему из страшного так часто запоминаются совершенно незначительные детали? Антуан, забывший многое из того скорбного дня, всё же запомнил этого суетливого мужчину в больших очках, страдающего косоглазием.

Он поддерживал с семьей Селин уважительные отношения, но общее горе их не сплотило. Семейство Баррэ держалось вместе, как стая. Они поочередно выразили соболезнования, обняли Антуана – и отступили на прежнюю дистанцию, словно их горе не было его горем. Словно они в глубине души винили его в том, что Селин и Матье погибли, а он – нет. В том, что в тот злополучный день он записывал саундтрек к новому фильму своего приятеля в Париже.

Тело взрезала нестерпимая боль. Оно качнулось в сторону, и только усилием воли он удержался на ногах.

Его родители не пришли. После известия о гибели невестки и внука у отца случился гипертонический криз, опасались инсульта. Мать осталась ухаживать за ним. Никто ее не осуждал: помогать нужно живым.

После службы Антуан покинул кладбище, ни с кем не прощаясь. Сказать было нечего – да и желания общаться он не испытывал.

После пожара в их доме под Ниццей Антуан переехал к родителям в Марсель. Неприятно было чувствовать себя предметом пересудов и жалости окружающих.

Старики тяжело переживали смерть единственного внука и невестки, но старались не показывать вида. В разговорах тщательно обходили темы, связанные с покойными. Часто говорили о детстве Антуана, его работе, собственных проблемах со здоровьем, врачах, эффективности тех или иных лекарств. Временами на их глаза наворачивались слезы, но они продолжали улыбаться.

Антуан выдержал у них всего неделю. Сейчас он особенно нуждался в душевном тепле, объятиях дорогих людей, но родители сохраняли привычную сдержанность. Трапезы проходили чинно и размеренно.

Громкий уличный шум врывался в окно, захлестывал лежащего на кровати Антуана. Мир не подозревал о его существовании и продолжал жить – сверкающий на солнце утренней росой, радостный, взволнованный. В этом было что-то жестокое, бесчеловечное. Антуана накрывало ощущение собственной чужеродности. Несколько дней подряд он наблюдал, как на лице неба постепенно меркнут краски, превращая день в ночь.

В доме по соседству обитала счастливая семья с двумя ребятишками: мальчиком – ровесником его Матье – и маленькой темноволосой девочкой чуть старше года. Мальчишка катался на синем велосипеде и громко звал отца или мать посмотреть на его успехи, отчего Антуан всякий раз вздрагивал. Звонкий, требовательный голос малыша напоминал сына. В саду или у раскрытых окон спрятаться от их счастья было невозможно.

Мать уговаривала девочку:

– Ну же, милая, съешь еще ложечку! Одну за маму, одну за папу, одну за Фернана.

Или умилялась:

– Кто это у нас испачкал яблочным пюре такую сладкую щечку?

Их беспечное счастье было почти невыносимым.

Через восемь дней Антуан решил уехать.. Но куда? Другого жилья, кроме пострадавшего в пожаре дома в Ницце и коттеджа родителей, у него не было. Он не знал, где и как он начнет жить дальше.

«Дальше» – непонятное и непоправимое слово. Разве может быть что-то «после» Селин? Что может быть «дальше» его Матье?

С ощущением томительного бессилия перед жизнью следующие три месяца Антуан колесил по Франции, останавливался в отелях на несколько дней и следовал дальше, нигде не находя ни приюта, ни успокоения. Его мучили головные боли, ломота в суставах – врачи называли это психосоматикой.

«Воспоминания – это безысходность, которую мы переживаем снова и снова», – эта строчка из песни часто звучала в душе Антуана. Путешествие разрушало сценографию жизни. Невозможность укрыться за рутинностью будней высвечивала муки одиночества. Вдали от всяких опор, будь то привычные люди, места или предметы, на поверхность поднималось всё самое сокровенное – то, что обычно скрыто не только от посторонних глаз, но и от самого себя.

Ницца, Марсель, Сет – города на побережье, которые он так сильно любил когда-то, теперь не вызывали теплых чувств.

Ему слышалось шуршание велосипеда Матье по Английской набережной в Ницце. Пальмы приветливо махали листьями-веерами. По белому городу разноцветными пятнами алели, розовели олеандры, свешивались малиновые кисти цветов бугенвиллии, покачивались голубые соцветия неизвестного кустарника. Над головой на несколько мгновений замирали чайки, как воздушные змеи, а потом продолжали свой полет.

Втроем они гуляли по галечному пляжу от аэропорта до отеля Негреско³, наблюдая, как вода у кромки прибоя из белёсой становится лазурной. Антуан учил Матье плавать, а неподалеку Селин в черном купальнике балансировала на огромных камнях. Она всегда любила опасность. Его Селин. А у него перехватывало дыхание от мысли, что она может не удержать равновесие. Антуан разрывался между необходимостью приглядывать за сыном и желанием быть рядом с Селин, чтобы подстраховать от возможного падения внизу, со стороны моря, где волны приветливо обнимали желтоватые глыбы.

Вечерами, когда спадал полуденный зной, они сидели на принесенном покрывале, ели шоколад и сухое печенье и временами замечали на черной воде блики огней взлетающих самолетов. Матье вскакивал и бежал вдоль берега, пытаясь догнать ускользающее пятно света.

Теперь же взгляд цеплялся за другое. На пляжах под ногами тут и там попадались бурые комья полусгнивших водорослей – такие же неприятные и бесформенные, как его жизнь. Его несчастье будто подсвечивалось солнечными лучами. Даже в хорошие дни, когда горе чуть ослабляло поводок и Антуан разглядывал морскую пену, омывающую береговую гальку, внезапно набегала тоска. Рокот моря напоминал плач. Средиземное море проливало слезы. Десятки, сотни мигрантов из Африки гибли при крушениях рыболовецких суденышек, пытаясь пересечь границу – границу старой и новой жизни. Малахитовые волны скрывали печальную реальность. Смерти, повсюду смерти… Антуан тоже чувствовал себя мигрантом. Только, в отличие от них, он не надеялся на лучшую жизнь. Горе стало тканью его бытия.

Антуан родился и вырос в Марселе, среди запахов свежей рыбы, горячего хлеба и лавандового мыла, поэтому с полным на то основанием считал себя южанином.

Когда его доходы композитора позволили, он приобрел для семьи двухэтажный дом под Ниццей. По весне он утопал в сиреневых гроздьях глицинии. Дом, где они были счастливы. Дом, ставший могилой для Селин и Матье. Теперь его предстояло продать с большим убытком. Кто захочет жить там после пожара и гибели людей?

В конце августа он приземлился в Лионе – одном из множества городов его бесцельного путешествия. Печальное солнце клонилось к горизонту. Выходя из терминала аэропорта Лион-Сент-Экзюпери, Антуан вдруг подумал, что это знак. Его нельзя было назвать религиозным человеком, хотя в существование Бога, святых и высших сил он верил, так же как верил в приметы и сны. Это противоречие его нисколько не смущало. Антуан часто задавал себе экзистенциальные вопросы, на которые не мог найти ответ. Жизнь подавала знаки – нужно лишь их увидеть или услышать.

В этот раз Сент-Экзюпери, в честь которого Антуана назвали, будто подмигнул ему с небес. Сердце подпрыгнуло: «Ту-тух-тух».

– Да-да, я понял, – отреагировал Антуан.

Девушка впереди Антуана с улыбкой обернулась. Ей показалось, что симпатичный незнакомец обращается к ней. И тогда Антуан осознал, что произнес это вслух.

Решение обосноваться в Лионе пришло неожиданно легко. Город покорил его многоообразием: разноцветная мозаика несовместимых частей делала его похожим на общество, на музыку, в которой смешались ритмы Северной Европы и Латинской Америки.

Недалеко от площади Белькур в самом сердце Лиона расположился шестиэтажный отель «Карлтон». Здание в османовском стиле распахнуло свои стеклянные двери перед бездомным путником. Делиллю понравился район Ла-Прескиль между реками Роной и Соной, вечерами он прогуливался по набережным, дышал речным воздухом. Следующей задачей стало подыскать дом. Неожиданно возникла проблема, которая через пару недель показалась почти нерешаемой: Антуану ничего не нравилось. Дома на фотографиях и воочию выглядели чужими. Отвращение, возникающее от взгляда на картинку, не исчезало при просмотре на месте. Острое ощущение чужеродности бесконечных построек угнетало. Антуан не помнил, чтобы когда-либо чувствовал нечто подобное.

Агенты по недвижимости злились, негодовали, закатывая глаза, спрашивали, что ему еще нужно. Он не мог назвать ничего определенного, потому что сам не знал, что ищет. О возвращении в тот уютный дом, который они создавали с Селин своими руками на протяжении нескольких лет, не могло быть и речи. Но в Лионе обязательно должен найтись дом, который ему понравится.

Через месяц бесплодных поисков такой дом появился на сайте объявлений. Антуан нашел то, что искал: невысокий светлый дом с синими рамами окон и синей окантовкой двустворчатой стеклянной двери, ротанговые диван, кресла и стол во дворе перед домом. Мансардный второй этаж с тремя спальнями, просторная гостиная на первом этаже, кухня с темно-серым гарнитуром и четырьмя стульями вокруг белого стола.

Не раздумывая ни секунды, Антуан набрал номер агента и уже через пару дней внес задаток. Семейство Фурье перебиралось в Париж. Большая часть мебели оставалась, что оказалось очень кстати. Хозяева сетовали, что только в декабре завершили капитальный ремонт и совершенно не планировали переезжать. А в прошлом месяце, к неописуемой радости всего семейства, мсье Фурье повысили – и теперь он станет большим и важным человеком в головном офисе банка в Париже, поэтому мадам Фурье и их малыши отбывают вместе с ним.

В новый дом Антуан переехал налегке: с одним чемоданом. Через пару недель ему пришлось наведаться к родителям и забрать сохранившиеся после пожара книги и картины. Они предложили выбрать несколько предметов интерьера из их дома на его вкус.

– Так тебе будет легче освоиться на новом месте, – убеждала мать.

Антуан заметил одну странность: оказавшись в другом городе, начинаешь особенно ценить телефон, плеер, любые мелочи, лежащие в чемодане, – то, что связывает с прежней жизнью. У него таких вещей осталось не очень много. Однако в родительском доме сохранилась фотографии, книги, жесткие диски с его музыкой и файлами с компьютера, статьи Селин, несколько игрушек Матье, забытых у бабушки и дедушки. У родителей он взял немногое: пару ламп из витражного стекла, диванные подушки с наволочками ручной работы и отцовские часы.

Нужно было осваиваться в новой жизни, но у Антуана не было сил на это. Он закончил пить транквилизаторы и перешел на спиртное, пытаясь присмирить боль, стучавшую изнутри, как заключенный по стенам своей камеры.

Зачем жить дальше, чем заниматься – Антуан не знал. Он не пытался встроиться во внешний мир: не знакомился с соседями, булочниками и парикмахерами. Даже сейчас, спустя полгода, вряд ли бы вспомнил лица кого-то из них. Разве что двух пожилых женщин, которые неспешно прогуливались по улице, неизменно здоровались с ним и встречались чаще других. У одной, кажется, была собака. Да, точно. Рыжий песик, похожий на спаниеля.

Попытки писать музыку заканчивались приступами головной боли. В голове царила беззвучная пустота, в теле жила боль, не находившая выхода.

Музыка не приходила. Она оставила его. Такого долгого перерыва у Антуана не случалось с пятнадцати лет. Новые произведения создавались не каждый день, но обычно промежутки между сочинениями редко превышали два месяца. До этого срока – и даже месяц после, учитывая обстоятельства, – Антуан не тревожился. Но после трех месяцев простоя его охватила паника.

Дождь – нескончаемый дождь – разбивался о крышу, дребезжал по окнам, стучался в двери. Осень казалась вечной. Однозвучные дни полынного цвета сменялись тяжелыми ночами – бессонными или наполненными кошмарами. Зима обернулась ветрами, холодившими шею, пронизывающими до костей. Антуан спасался алкоголем. Виски, абсент, текила и ром – всё было на один вкус. Даже вино «Шас-Сплин»⁴ не прогоняло тоску.

Волосы отросли и падали на лицо. Антуан с трудом находил силы бриться по утрам, но щетина в зеркале на усталом, отекшем лице вызывала у него отвращение к самому себе. Небритость казалась Антуану низшей точкой падения, после которой не будет возврата. Надеялся ли он вернуться к нормальной жизни? В самом сокровенном уголке души теплилась вера в то, что боль имеет конечную точку, предел. И она не совпадет с конечной точкой жизни. Но чаще к нему приходили тревожные мысли о будущем, представлявшемся исключительно в черных красках. Ему тридцать пять. А кажется, что все сто.

Никогда прежде он не жил один так долго. Из родительского дома переехал в студенческое общежитие, где делил комнату с Пьером – веселым и благодушным парнем из Нормандии. После университета они еще какое-то время снимали квартиру вместе, пока Антуан не сделал Селин предложение.

Теперь никто не таскал продукты из холодильника, не стремился получить лучший кусочек. Как следствие, аппетит у него почти пропал. Приготовление пищи вызывало отвращение. Антуан изо дня в день вяло пережевывал бесконечные полуфабрикаты. А иногда и просто забывал поесть. Возвращаться домой тоже не хотелось, потому что вечером никто не зажигал свет. Никто его не ждал.

Особенно часто он вспоминал ночник в виде собаки в комнате сына. Когда очередная сказка была дочитана, а Матье уже спал, подложив ручку под голову, ночник источал мягкий приглушенный свет. Антуан мог сидеть так еще час, любуясь спящим ребенком. Иногда и сам засыпал в кресле.

Одиночество никогда не настигало Антуана, не разъедало так, как сейчас. Парадоксально, но в это время из его жизни почти исчезли люди. Друзья звонили в первые несколько недель после трагедии, выражая соболезнования, говоря дежурные слова утешения. Несколько человек приехали на похороны, но он смутно помнил тот день: всё слилось в одно бесконечное черное пятно – и два гроба рядом. Спустя месяц позвонили двое, которых он считал наиболее близкими, узнать, как он себя чувствует. Однажды написал его агент, спрашивая, когда он планирует вернуться к работе. Антуан ответил, что нуждается в отдыхе. Через пару месяцев звонки прекратились.

***

Бланш с тяжелым бумажным пакетом из «Карфура»⁵ уже подняла руку, чтобы постучать в синюю дверь Антуана, но заметила крошечную щель. Легкий нажим – и дверь отворилась.

Она проскользнула в гостиную. Почти идеальный порядок нарушала только открытая деревянная шкатулка на журнальном столике, из которой выглядывали чуть пожелтевшие, сложенной вчетверо листы.

– Антуан! – позвала Бланш громче.

За спиной послышались быстрые шаги. Бланш неловко обернулась; пакет дернулся и выскользнул из ее рук, с глухим стуком ударившись о стол и шкатулку. Стеклянная бутылка с яблочным соком разбилась, и золотистая жидкость сквозь разорванную бумагу потекла на содержимое шкатулки.

В один прыжок Антуан преодолел расстояние, отделявшее его от стола, и вцепился в шкатулку. Он схватил верхние, сильнее всего намокшие бумажки и стал вытирать их о футболку.

– Дерьмо! Чертова девчонка! – Слова, вырывающиеся из его горла, более походили на гортанный рык.

Антуан разложил на столе несколько поврежденных листов с расплывающимися чернилами и обернулся к Бланш. Их разделяло метра полтора, но она все равно испуганно отпрянула. Он двинулся в ее сторону, широко расставив ноги и угрожающе выставив руку вперед. Под кожей соседа надулись мышцы и жилы.

Одним движением он схватил журнальный столик и швырнул в сторону. С тяжелым стуком тот ударился о паркет. На полу неопрятными кучками валялись смятые продукты.

Бланш задрожала. Сейчас он ее убьет.

Но вспышка ярости угасала.

Хозяин рявкнул:

– Убирайтесь и больше не показывайтесь мне на глаза!

Бланш повернулась и торопливо пошла прочь. До самого выхода ее спина холодела ждала того, что в нее полетит что-нибудь тяжелое. Но обошлось.

Антуан вернулся к желтоватым прямоугольникам, брошенным на диване, и к остальным, что остались в шкатулке, любовно их разглаживая. Американские марки и штемпели, чуть вытянутый вверх, но такой родной почерк. Слова тусклые, местами почти стерлись. «Боже, я едва не потерял всё это навсегда! Как же меня достала эта девчонка!»

«Он больной! Совершенно больной. Чуть не убил меня из-за каких-то бумажек. Если бы я испортила его телефон – другое дело. За это многие способны убить. Но бумажки? Что в них может быть такого?» – Бланш трясло. Она думала, что больше никогда не приблизится к этому психу даже на километр.