Цитаты из книг автора «Вера Богданова»

она пока не хочет расставаться. Это закончится, Женя знает, чувствует теменем, как сжимается структура, как звучно потрескивает воздух, и она молит ее: пожалуйста, еще хоть день или неделю, я знаю, я все знаю, но так же хорошо, так не было никогда еще. Через месяц, два, три, десять им все равно придется разойтись, потому что никто их не одобрит. Между ними тонкий радужный туман, мираж, обманка. Помешательство, которое само исчезнет. Женя обещает, что справится с ним. Потом. А пока пусть будет.

Их с Ильей наказывают за нарушение порядка, снова думает она. Наказывают Женю, ведь Женя не для счастья, а счастье не для Жени, оно для милых добрых девочек, для тех, кто учится на дневном и стажируется в Париже. Для обыкновенных, совсем не странных, не смешных. Для тех, кого не возбуждают двоюродные братья. Как жить в этом – вот вопрос. Как жить спокойно, зная, что тебя вот-вот могут взорвать и отравить, избить и расчленить, сжечь в вагоне метро, удушить дымом, размазать по стенам вагона, когда ты будешь ехать на работу? Нельзя быть счастливой, особенно сейчас, когда в обычной школе могут три дня мучить и убивать детей. Нельзя ездить на метро, ведь каждый с рюкзаком или чемоданом может быть шахидом. Нельзя летать на самолетах – порой они не долетают. Вокруг все заминировано, и струн, которых нельзя касаться, становится больше, когда-нибудь Женя точно одну заденет.

Жене было Алинку жалко, но сочувствовать по-настоящему она не могла. Потому что платье отлично сидело и обтягивало зад. Потому что Илья должен был заехать на следующий день, все-таки позвонил, сказал: «Давай гулять по Москве, пока не отвалятся ноги, а потом забежим в какую-нибудь кафешку, первую попавшуюся». И Женя уже чувствовала его губы на своих, его горячий локоть пальцами, свет фонарей и московский вечерний шум в лицо, прокуренный ветер на набережной.

жила с родителями в сталинской извилистой трешке, укутанной в старые обои и книжные шкафы

Уже на подходе к станции метро, похожей на белую кнопку, Женя всматривается в хмурых мужчин кавказской национальности, в слишком округлых женщин, под куртками которых может таиться гексоген. Последние шаги до вращающихся дверей она пройти не в силах, разворачивается и идет к проспекту Мира ловить машину. – За двести до «Павелецкой» подвезете? Водитель морщится, как будто от Жени воняет. Хотя на самом деле воняет из салона: табачный дым, три ароматизированные елочки висят на зеркале заднего вида, от этой смеси Женю подташнивает. На пассажирском сиденье обрезок ковра вместо чехла. Играет «Русское радио».

Уже нет кинотеатра, нет фильма на экране, нет хихикающих девушек за спиной и щелчков попкорна. Есть только масляный и плотный жар.

Илья шепчет на ухо. Его дыхание согревает шею. Женя смеется – больше на нервах, боится шевельнуться, ждет, когда Илья отвернется. Ей хочется обратно в безопасность. Но он не отворачивается, она видит это краем глаза. Он касается губами ее шеи, и мир растекается, дрожит.

Опять все испортила, только и умеешь, что портить, говорит он папиным голосом.

Бабушка, мама, Даша, тетя Мила уже спали. Птицы спали, спали даже мухи, жужжавшие на кухне днем, не спалось только Жене.

Она сняла тапки, вытянула босые ноги под дождь и думала о морском побережье и Юлиных ночах с Ильей. И это недосягаемое было таким прекрасным, что становилось отвратительным. Жене хотелось сломать домик, который они сняли, испортить погоду в Сочи, отменить авиарейс. Чтобы еда была невкусной, во-да – грязной, а в ванной пахло плесенью и тухлым из трубы.