Читать книгу «Пациент» онлайн полностью📖 — Varpunen — MyBook.

Глава третья Новая жизнь

Я понял, что мы приехали, когда микроавтобус свернул с шоссе на аллею, обсаженную липами. Дорога здесь была ровнее городской. За окнами промелькнули низкое кирпичное здание, две скамейки возле клумбы, человек в рабочем халате, который поливал из шланга кусты. Всё напоминало санаторий, куда однажды отправляли нашего главного бухгалтера после операции. Только у въезда стояли ворота, а возле них дежурил мужчина с рацией.

Медработник попросил меня приготовить постановление. Я развернул сложенный вчетверо лист, нашёл нужную страницу и протянул ему. Он посмотрел фамилию, сверился со списком и велел подождать. Я воспользовался паузой, чтобы рассмотреть окна. Большие, чистые, без решёток. На третьем этаже кто-то выставил горшок с красной геранью.

В изоляторе я привык, что любой переезд начинается с окрика и заканчивается обыском. Здесь дежурный открыл дверь машины и сказал:

— Добро пожаловать. Не спешите, ступенька высокая.

От этих слов я даже остановился. Добро пожаловать. Последний раз подобное говорили мне в гостинице, где номера стоили больше средней зарплаты. Правда, ключ от ворот дежурный оставил у себя.

В приёмном отделении пахло мылом и свежей краской. За стойкой сидела женщина лет пятидесяти в синем медицинском костюме. Она представилась Тамарой Петровной, старшей сестрой, и попросила назвать дату рождения. Я назвал. Она проверила документы, сняла копии и объяснила, что сегодня меня осмотрит врач, а до этого оформят вещи и покажут палату.

Тамара Петровна спросила, как ко мне обращаться. Я выбрал просто «Максим». Она предупредила, что перед процедурами фамилию всё равно будут уточнять. Здесь фамилию спрашивали для журнала, а не для обвинения.

Я улыбнулся. Женщина не знала, что мою фамилию за последние месяцы напечатали десятки раз. Мне нравилась эта будничность.

Вещи описывали долго, но без лишних вопросов. Ремень оставили на хранение, часы тоже. Зубную щётку, расчёску и две книги разрешили взять. Я спросил про мобильный телефон. Тамара Петровна объяснила, что личные аппараты в отделении не используют, зато есть телефон для звонков по расписанию. Корреспонденцию можно получать, свидания — по установленным правилам. Прогулки проводятся на территории больницы и только с сотрудниками; свободного выхода за ворота нет.

Я спросил, сколько здесь обычно лежат. Тамара Петровна предложила обсудить сроки с лечащим врачом: сейчас она отвечала за приём и распорядок.

Меня провели по светлому коридору. За стеклянной дверью слышался телевизор, из другого помещения доносились удары теннисного шарика. На стенах висели пейзажи в одинаковых рамках. Я отметил, что рамы прикручены к стене, а стекло заменено прозрачным пластиком. Практично. В любой больнице что-нибудь разбивают.

Моя палата находилась на втором этаже. Две кровати, шкаф, стол, отдельная тумбочка у каждого, чистый умывальник. На подоконнике — те же больничные цветы, что и в отделении экспертизы, только здесь листья были крупнее. Постельное бельё пахло порошком. Возле кровати лежало сложенное полотенце.

— Соседа пока нет, — сказала сестра. — Если понадобится помощь, кнопка у двери. На ночь двери палат не запираются, но выход из отделения закрыт. По коридору можно ходить до отбоя.

Я провёл рукой по покрывалу. Ни дыр, ни чужих волос, ни следов от сигарет. В колонии за такую кровать можно было бы устроить небольшую драку. Здесь она досталась мне за подпись в журнале.

Расписание питания я запомнил сразу: завтрак в восемь, обед в час, ужин в шесть. После месяцев, в которых не было ни одной даты освобождения, такая точность успокаивала.

Я поблагодарил её так вежливо, что она удивлённо подняла брови. Вежливость ничего не стоила, но иногда действовала лучше любых объяснений.

Оставшись один, я подошёл к окну. За корпусом находился двор с аккуратно подстриженными кустами. Под присмотром сотрудника двое мужчин играли в шахматы за столом, нарисованным прямо на бетонной столешнице. Чуть дальше кто-то читал, вытянув ноги на скамейке. Высокая ограда шла за деревьями и отсюда почти не бросалась в глаза.

Я достал из кармана копию судебного постановления. Бумага успела размягчиться на сгибах. Слова об освобождении от уголовной ответственности никуда не исчезли. Я положил лист в тумбочку, закрыл ящик и впервые за долгое время почувствовал, что у меня есть собственное место, пусть и временное.

• • •

Ужин оказался картофельной запеканкой с курицей, салатом из капусты и компотом. Я ожидал бесцветной каши, но запеканка была горячей, а компот — холодным. На столах лежали салфетки. У окна стоял автомат с питьевой водой, к которому разрешалось подходить самостоятельно.

— Новенький? — спросил мужчина напротив.

У него были седые виски, широкий нос и большие руки с коротко остриженными ногтями. Перед собой он разложил хлеб так ровно, будто собирался строить из него стену.

— Максим.

— Сергей. Можно Сергеич. Только не Серёжа — слишком много людей так звали меня в молодости, и все чего-то требовали.

Я рассмеялся. Он пододвинул мне солонку, а потом указал на свободное место рядом.

— Павел сейчас придёт, у него каждую среду занятия затягиваются. Ты только его про футбол не спрашивай, а то до отбоя не отпустит.

— А ты здесь давно?

— Достаточно, чтобы знать: по средам лучше брать запеканку, а по пятницам — рыбу.

Я понял, что прямого ответа не получу. Меня это устроило. За последние месяцы я и сам устал от вопросов, на которые нельзя отвечать честно.

Павел действительно пришёл через пять минут. Высокий, худой, с ярко-синими шнурками на кроссовках. Увидев свободное место, он сел рядом, не переставая рассказывать Сергею о матче, который смотрел накануне. Его речь была быстрой, но мысли — ясными. Он сразу спросил, за какую команду я болею. Я назвал первую, пришедшую в голову. Павел посмотрел на меня с подозрением.

— Ты точно смотрел их в этом сезоне?

— Не успевал.

— Тогда ладно. Я тебя просвещу.

Мне понравилось, что тема моего появления в больнице на этом исчерпалась. Здесь никто не требовал признания и не ждал оправданий. За столом разговаривали о футболе, запеканке и телевизоре, который вечно переключали на новости перед самым интересным местом фильма.

После ужина Сергей показал мне комнату отдыха. Там были шахматы, настольный теннис, полка с книгами и старый музыкальный центр. На доске объявлений висело расписание групповых занятий: чтение, гимнастика, мастерская, работа с растениями. Отдельно было напечатано время звонков и прогулок с сопровождающими. Я прочитал всё до конца, словно изучал регламент новой компании.

Я признался Сергею, что ожидал увидеть куда более мрачное место. Он усмехнулся: больница, сказал, всё-таки остаётся больницей, даже если за окном забор. Я решил считать эту фразу доказательством здешнего здравомыслия.

Он говорил спокойно, без обиды. Мы сыграли одну партию в шахматы. Сергей выиграл, оставив мне возможность заметить ошибку только после того, как я сделал ход. Я потребовал реванша. Он согласился на завтра и сказал, что новичкам полезно иметь планы.

В ту ночь я долго лежал с открытыми глазами. Не из страха: просто привык засыпать под чужой храп и шаги надзирателя. Здесь за стеной тихо работал телевизор, а в коридоре изредка скрипели подошвы медсестры. Пахло чистым бельём. Я решил, что нужно привыкать к хорошему быстро. В моей жизни и без того было слишком много неудобств, на которые я не соглашался.

Утром обнаружилось, что завтрак можно выбрать из двух блюд. Я взял омлет. Потом получил расписание личных бесед с врачом и направление на занятия в библиотеке: сказали, мне подойдёт работа с каталогом. Я возразил, что всю жизнь руководил людьми, а не расставлял карточки по алфавиту. Тамара Петровна без раздражения ответила:

— Значит, с алфавитом справитесь особенно хорошо.

Я рассмеялся и согласился. Впереди было несколько месяцев. Стоило ли портить их из-за карточек?

• • •

Заведующий отделением принял меня на второй день. На двери было написано: «Михаил Борисович Левин». Я ожидал увидеть человека, который начнёт с расспросов об убийстве, но врач сперва поинтересовался, выспался ли я и подходит ли мне еда.

Левин был невысоким мужчиной с тщательно подстриженными седыми волосами. На нём был тёмно-синий кардиган поверх белой рубашки. Он не носил халат в кабинете и не говорил так, будто я должен отвечать стоя. У окна стояли два кресла, между ними — небольшой столик с коробкой бумажных салфеток. Доктор предложил мне выбрать место самому.

— Тамара Петровна сказала, что вы уже успели познакомиться с соседями, — начал он.

— Один из них обыграл меня в шахматы.

— Значит, есть причина потренироваться.

Я улыбнулся. Мне нравились люди, которые не усложняют очевидного.

Левин раскрыл мою историю болезни. Просмотрел несколько страниц, не делая пометок. Я ждал, когда прозвучит имя Полины. Оно не прозвучало.

Внутри истории болезни торчал узкий лист с чужой синей пометкой на полях. Я решил, что это одна из копий, присланных из изолятора. Левин прикрыл его ладонью, освобождая место для чистого бланка, и больше к бумагам не возвращался.

— Что вы хотите получить от лечения, Максим?

— Как можно скорее вернуться к нормальной жизни.

— А что для вас нормальная жизнь?

— Работа. Квартира. Возможность распоряжаться своим временем.

Он кивнул, будто услышал вполне разумный ответ.

— Хорошие цели. Но здесь нельзя ускорить время усилием воли. Вам придётся участвовать в занятиях, встречаться со специалистами, соблюдать распорядок. Мы будем наблюдать за вашим состоянием и решать, что действительно помогает.

— Я готов сотрудничать.

— Это облегчит нам общение.

Он не обещал мне выписку к весне. Но и не сказал ничего, что мешало бы в неё верить. Я уже хорошо научился отличать одно от другого и предпочёл считать этот разговор удачным.

Левин спросил, чем я занимался до задержания. Я рассказал о строительстве, о проектах, которые вёл, о людях, которыми руководил. Говорил без лишних подробностей о контрактах. Врач интересовался, что мне нравится в работе. Я ответил: возможность видеть результат раньше остальных.

— Дом ещё не построен, — объяснил я, — а ты уже знаешь, где будет вход, что увидит человек из окна, сколько всё это будет стоить. Неплохое чувство.

— Вам нравится предвидеть, — сказал Левин.

— Мне нравится не ошибаться.

Он чуть улыбнулся.

— Тогда в шахматах у вас сильный стимул.

Я вышел из кабинета в отличном настроении. Доктор оказался человеком образованным, спокойным и, главное, не склонным превращать каждый разговор в допрос. За эти два дня я ни разу не столкнулся с грубостью. Пожалуй, в некоторых обычных больницах обслуживание было хуже.

• • •

В библиотеку нас водили по расписанию. Она занимала две комнаты на первом этаже другого корпуса; между корпусами проходили через застеклённый переход. За столом дежурила библиотекарь с толстой тетрадью выдачи. Я приготовился получить список книг для сортировки, но мне дали коробку с карточками и велели проверить, все ли номера совпадают с каталогом.

— Если найдёте несоответствия, помечайте карандашом, — сказала библиотекарь. — У нас часть фонда недавно перенесли.

Работа оказалась скучной, но простой. Я распределил карточки по годам издания и довольно быстро нашёл две ошибки. Попросил другую коробку. Библиотекарь посмотрела на меня с тем же уважением, с каким обычно смотрят на человека, сумевшего починить зависший компьютер.

У соседнего стола девушка подклеивала надорванные страницы книги тонкими полосками бумаги. У неё были тёмные волосы, собранные небрежным узлом, и светло-зелёная кофта с вытянутыми рукавами. Она работала медленно и внимательно, словно спасала не казённый томик стихов, а семейный альбом.

Я заметил, что одна страница приклеилась криво.

— У вас тут угол съехал, — сказал я.

Девушка подняла глаза.

— Вижу.

— Можно поправить, пока клей не высох.

— Можно. Но вы же заняты своими карточками.

Её спокойствие меня задело. На работе после такого замечания люди обычно благодарили, даже если знали об ошибке раньше меня.

— Максим, — представился я.

— Лида.

— Давно здесь?

— Достаточно, чтобы знать: если дёрнуть бумагу сейчас, она порвётся. Давайте лучше подождём.

Она указала на стул напротив. Я сел, хотя никто не просил меня помогать. Через несколько минут угол сам расправился под мягким прессом. Я признал, что она была права. Лида посмотрела так, будто услышала неожиданный комплимент.

— Неплохое начало знакомства, — сказала она. — Вы смогли признать поражение из-за одного сантиметра бумаги.

Я хотел ответить, что у меня бывают поражения и посерьёзнее, но вовремя удержался. Вместо этого спросил, что она читает. Она назвала автора, которого я не знал. Я пообещал найти его книгу, и Лида сказала, что обещания проверяются гораздо проще, чем люди думают.

Позже я выяснил, что она находится в женском отделении соседнего корпуса, где действовали свои условия лечения и выписки, и бывает в библиотеке на совместных занятиях по утверждённым спискам. Ей было тридцать. Раньше она работала в городском архиве, любила старые фотографии и ненавидела, когда посетители перегибали документы пополам. О причинах своего лечения она не рассказывала. Я и не спрашивал: мне казалось разумным придерживаться того же правила, которое Сергей установил за ужином.

Однажды я заметил, что из другого отделения женщин приводили и уводили отдельно, а в коридоре сотрудницы сверяли списки. На выходе библиотекарь отмечала время, а сопровождающие проверяли имена; я привык к этой осторожности и перестал её замечать.

На следующей неделе я стал добровольно брать библиотечные смены. Тамара Петровна удивилась:

— Вы же говорили, что карточки — не ваше дело.

— Передумал. Здесь есть система. Её приятно приводить в порядок.

Это была правда, хотя не вся. Мне нравилось знать, во сколько Лида придёт за своим столиком. Мы разговаривали между делом: о книгах, о плохом кофе из автомата в приёмном отделении, о том, почему люди хранят вещи, которыми никогда больше не воспользуются. Она отвечала иногда серьёзно, иногда так, что я не сразу понимал шутку.

Однажды я принёс ей из библиотечного шкафа редкий альбом фотографий старого города. Лида долго рассматривала снимок улицы, которой теперь не существовало.

— Здесь раньше стоял дом моей бабушки, — сказала она. — Я не думала, что кто-то вообще сохранил его на фотографии.

Лида долго держала альбом раскрытым. Рассказала, как в детстве считала ступеньки перед этим домом, а бабушка уверяла, что их семь, хотя всякий раз получалось восемь. Дом снесли, когда Лида училась в институте. Теперь на его месте находилась парковка.

— В мастерской готовят выставку, — сказала она. — Я бы хотела, чтобы этот снимок там был. Не ради бабушки даже. Просто чтобы люди знали, какой дом стоял на этой улице, прежде чем там стало удобно оставлять машины.

— Могу попросить библиотекаря оставить альбом за вами.

— Спасибо. Только не нужно ради меня ни с кем договариваться. Я сама попрошу.

Удивительно, но меня это не обидело. Возможно, потому что она сказала «спасибо» раньше, чем отказалась от помощи.

• • •

Сергей, узнав о моём интересе к библиотеке, предложил сыграть ещё одну партию. На этот раз у нас собрались зрители. Павел болел за меня, поскольку Сергей две недели подряд обыгрывал его, а остальные наблюдали ради споров о правилах.

Я подготовился. Ночью перечитал шахматный учебник, разобрал две партии и решил использовать простую ловушку. На двенадцатом ходу Сергей задумался, на тринадцатом отдал пешку, на пятнадцатом я понял, что ловушка не сработала. Зрители молчали. Я почти разозлился, но заметил, что Сергей спокойно ждёт, пока я закончу считать варианты.

— Ничья? — предложил я.

— Доживём до сорокового хода, там посмотрим.