За ночь до заседания я почти не спал. Не потому, что боялся. Мне хотелось мысленно пройти тот день по минутам: вход в зал, вопросы судьи, заключение, постановление. Я представлял, как в очередной раз услышу слова «освободить от уголовной ответственности», и всякий раз приходилось сдерживать улыбку.
Утром, когда меня повели к машине, я впервые сам попросил конвоира не торопиться. Хотел успеть застегнуть манжеты одинаково. Он подождал, не сказав ни слова.
• • •
На столе судьи лежала толстая папка с моим именем. Я невольно проверил, не перепутали ли фамилию. Не перепутали.
Места для слушателей были заняты. Андрей Громов сидел у прохода в тёмном свитере, Ольга — рядом, с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Позади устроились журналисты. На судебных фотографиях я всегда выглядел виноватым: камера ловила момент, когда я опускал глаза.
Ольга заметила меня первой. Повернулась к мужу и что-то сказала. Андрей посмотрел в мою сторону, но не встал. Это было хуже обычной ненависти, с которой он встречал меня на предыдущих заседаниях. Я приготовился к крику, а он просто наблюдал.
Дмитрий показал мне место и тихо произнёс:
— Помни: сегодня суд будет решать не вопрос о сроке. Не отвечай на то, о чём тебя не спрашивают.
— Мне и не нужно ничего говорить.
— Тем лучше.
Судья вошла, и все поднялись. Та же серебристая прядь, тот же способ раскладывать листы. В прошлый раз её руки могли подписать приговор. Теперь я смотрел на них почти с благодарностью.
Заседание началось с заключения комиссии. Председательствующая перечисляла даты, фамилии экспертов, медицинские записи, результаты наблюдения. Я слышал собственное имя много раз и не мог привыкнуть к тому, как спокойно его произносили рядом со словом «расстройство».
— Согласно заключению, — читала судья, — в период совершения деяния Фитров Максим не мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими. В настоящее время, по мнению специалистов, нуждается в лечении и наблюдении в стационарных условиях.
В зале кто-то сдавленно вздохнул. Я не обернулся.
Судья напомнила, что заключение ещё нужно оценить вместе с доказательствами, и предоставила слово прокурору. Тот поднялся без обычной папки.
— Сам факт совершения деяния, запрещённого уголовным законом, подтверждён исследованными доказательствами, — сказал он. — У следствия не было и нет сомнений в том, кто причинил смерть Полине Громовой. Мы просим суд учитывать тяжесть последствий, характер действий Фитрова и данные о его прежнем поведении при определении необходимой меры медицинского характера.
Он перестал требовать наказания. Теперь речь шла о мерах и наблюдении, словно в этом деле никто не умирал.
Представитель семьи Громовых поднялась сразу после прокурора. Невысокая женщина с короткой стрижкой держала распечатку заключения, испещрённую карандашными пометками.
— У потерпевшей стороны есть вопросы к обоснованности этих выводов, — сказала она. — Перед нами человек, который после убийства забрал документы, скрыл их в рабочем кабинете, а на следующее утро ответил на рабочие письма и провёл совещание. Один из сотрудников показал, что Фитров потребовал исправить смещение заголовков в презентации на несколько миллиметров. Мы просим объяснить: как человек, способный контролировать такие мелочи, мог несколькими часами ранее не понимать последствий собственных действий? Родители потерпевшей просят назначить повторную экспертизу.
Меня обдало жаром. Я помнил, как велел переделать презентацию. Теперь эти два миллиметра стали доказательством, от которого зависела моя свобода.
Я посмотрел на Дмитрия. Он не шелохнулся.
— Они могут? — шепнул я.
— Просить могут. Суд решит. Не вмешивайся.
Представительница ссылалась на сообщения Полине и записи камер. Впервые за несколько дней мне пришло в голову, что удача может исчезнуть так же легко, как появилась.
Один из экспертов отвечал по видеосвязи. На экране возник знакомый седой мужчина, за плечом — шкаф с одинаковыми папками. Он подтвердил заключение.
Представитель семьи спросила, как комиссия объясняет мои действия после смерти Полины. Эксперт не отрицал их, но сказал, что видимая последовательность поступков не отменяет нарушений, установленных при обследовании.
Представительница села. У неё закончились вопросы.
Но судья не закрыла папку.
— Уточните, пожалуйста, — сказала она эксперту. — В первичной медицинской записи говорится, что жалобы на голос погибшей появились после задержания. При обследовании Фитров относил их уже к вечеру происшествия. Вы исследовали это расхождение?
На экране мужчина опустил глаза. За его спиной кто-то прошёл, не попав в кадр. Я почувствовал, как перестал дышать. Анна Романовна всё-таки записала обе мои версии. Столько дней я радовался заключению и ни разу не подумал о том, что оно могло сохранить именно ту ошибку, которую я пытался исправить.
— Да, — ответил эксперт, отыскав нужную страницу. — Это отражено в исследовательской части. Мы разделяли время возникновения болезненных переживаний и время, когда обследуемый смог их описать. Вывод основан не на одной жалобе: оценены наблюдение в стационаре, сведения медчасти и особенности воспроизведения событий. После описанного нами острого нарушения он мог совершать внешне целенаправленные действия.
— То есть вы не считаете, что сокрытие документов само по себе опровергает ваш вывод?
— Нет. Мы учитывали и это обстоятельство.
Судья сделала пометку. Дмитрий не наклонился ко мне, не коснулся моего рукава. Он смотрел только на неё. От этого я впервые испугался по-настоящему: если сейчас назначат повторную экспертизу, мне снова придётся отвечать на те же вопросы. И никто не обязан будет поверить прежним ответам.
Дмитрий выступил коротко. Он говорил о том, что защита не ставит под сомнение необходимость медицинской оценки, и попросил суд решить вопрос в установленном порядке. Мне не понравилось, что он ни разу не сказал «невиновен». Я хотел ткнуть его локтем, но вспомнил свой прежний успех: если молчать, иногда можно получить больше, чем за тысячу объяснений.
Ольга Громова попросила слово. Судья разрешила ей высказаться.
— Я слышу, что он не отвечал за себя, — сказала Ольга. — Но ведь он отвечал мне на сообщения. Отвечал Полине. Он знал, когда у неё день рождения и какую дверь открыть, чтобы войти в её квартиру. Как можно сказать, что он ничего не понимал?
Она держалась за край скамьи. На руке блестело кольцо — подарок Андрея, который Полина однажды показывала мне на фотографии.
— У неё был макет дома, — вдруг сказала Ольга. — Из картона, с крошечными балконами. Мы забрали его из квартиры. У одного балкона отломился угол, когда перевозили. Я всё это время думаю, что надо бы приклеить его обратно. Но не могу даже взять этот дом в руки.
Я вспомнил макет на пыльном подоконнике. Мне хотелось, чтобы мать скорее вернулась к делу, а не рассказывала о картонаже. Ольга замолчала, будто сама удивилась этим словам.
— Мне объяснили, что это не оправдание, — продолжила Ольга. — Но если суд не отправит его в тюрьму, все будут говорить именно так. Что он избежал наказания. А нам с этим жить.
Она села. Андрей положил ладонь ей на плечо и сам встал.
— Если вы решите, что его надо лечить, лечите, — сказал он. — Только не выпускайте его через полгода, когда мы ещё не научимся просыпаться без мысли о том, что нашей дочери нет.
На словах «через полгода» я непроизвольно поднял голову. Андрей заметил это.
— Вот, — сказал он судье. — Вы видите? Он услышал только срок. Остальное ему неважно.
Дмитрий коснулся моего запястья под столом. Я опустил глаза, но поздно: Андрей уже смотрел на меня так, будто я снова стоял на пороге квартиры Полины с синей папкой в руках.
Судья попросила всех соблюдать порядок. Представитель семьи ещё раз заявила просьбу о повторной экспертизе. Дмитрий возразил: ни одного противоречащего заключения сторона не представила, сомнения в поведении подсудимого уже были предметом исследования комиссии. Судья выслушала стороны и объявила перерыв перед решением.
Меня вывели в коридор. Там было холоднее, чем в зале; пахло свежевымытыми полами. Я сел на край скамьи и обнаружил, что всё это время сжимал руку в кулак. На ладони остались четыре красные отметины от ногтей. Пришлось медленно разжать пальцы.
За два года с лишним в колонии я научился не считать календарные дни. Сначала это делаешь постоянно; потом перестаёшь, потому что цифры не помогают. Сейчас я представил пятнадцать таких лет. Не умножение на бумаге — запах мокрой одежды в сушилке, гул железной двери на рассвете, привычку спрашивать разрешения на самые простые вещи. Меня передёрнуло. Впервые слово «лечение» показалось мне не унижением, а укрытием.
— Она ведь может назначить повторную? — спросил я Дмитрия.
— Может. Мы привели свои доводы. Теперь ждём.
— А ты сам веришь, что они ошиблись?
Он посмотрел на меня поверх очков. Впервые за несколько месяцев мне не понравилось, что он отвечает не сразу.
— Я верю, что суд должен проверить все сомнения, — сказал он наконец.
— Ты хорошо умеешь не отвечать на вопросы.
— А ты хорошо умеешь слышать только удобные ответы.
Мы замолчали. На другом конце коридора Андрей Громов разговаривал с представительницей семьи. Ольга стояла у окна, придерживая сумку обеими руками. Она не плакала. Временами смотрела на дверь зала, словно надеялась, что из неё выйдет кто-то и скажет: произошла ошибка, сейчас начнём с самого начала.
Судья вернулась, и нас снова пригласили внутрь. Моё сердце стучало так громко, что я не сразу различил первые слова. Просьбу о повторной экспертизе отклонили. В заключении комиссии суд не нашёл оснований сомневаться настолько, чтобы отправлять дело на новое исследование. Я понял это прежде, чем Дмитрий слегка кивнул.
Дальше прозвучали знакомые факты: Полина Громова погибла в своей квартире, причинил ей смерть я, доказательства изучены. Судья перечисляла их без заминки. От них уже нельзя было спрятаться за показания соседки или за недостаточно точное время смерти.
Когда она перешла к выводам экспертов, я неожиданно перестал слышать часы. Всё внимание ушло в одну фразу. Суд установил, что запрещённое уголовным законом деяние совершено мной в состоянии невменяемости. Затем судья произнесла, что я подлежу освобождению от уголовной ответственности, а вместо наказания ко мне применяется принудительная мера медицинского характера — лечение в психиатрическом стационаре специализированного типа.
«Освобождению».
Я мысленно повторил это слово несколько раз. В документах оставались смерть Полины, кровь на одежде, спрятанная папка, мой прежний приговор. Ничего не исчезло. И всё же мне не назначили ни пятнадцати лет, ни двадцати. Судья продолжала читать о порядке исполнения постановления и праве на обжалование. Я уже видел себя в дверях собственной квартиры.
Дмитрий незаметно наступил мне на носок ботинка. Я понял, что улыбаюсь, и опустил голову. Улыбка не проходила. Пришлось прикрыть рот ладонью, будто я кашляю.
— Нет, — сказала Ольга Громова.
Сначала её почти не было слышно. Она поднялась, держась за спинку передней скамьи.
— Нет. Вы не можете просто отпустить его.
Судья напомнила, что речь не идёт о свободном выходе из суда. Ольга словно не услышала.
— Он убил её. Вы сами сейчас это сказали. Вы сказали, что он убил, а потом сказали «освободить». Как нам это понять?
Андрей поднялся рядом и попросил её сесть. Она оттолкнула его руку, впервые за всё заседание.
— Сколько людей ещё должно умереть, чтобы он ответил за то, что сделал?
Представительница семьи тихо заговорила с ней. Прокурор повернулся к судье. Раздался короткий стук по столу. Андрей обнял жену, и она наконец позволила ему вывести себя из первого ряда. Уже у прохода он остановился и посмотрел на меня.
— Мы обжалуем это, — сказал он. — Слышишь, Фитров? Мы будем следить за каждым решением. Если тебя выпустят, я тебя найду.
Охранник попросил его пройти дальше. Андрей не сопротивлялся, только повторил тише:
— Я тебя найду.
Я встретил его взгляд. Мог бы сказать, что не боюсь. Мог бы попросить Дмитрия пожаловаться на угрозы. Но мне не хотелось портить минуты, в которые весь зал узнал то, что я уже считал победой. Я промолчал и посмотрел на рукав своей рубашки. Манжета лежала ровно.
• • •
На выходе из зала Дмитрий задержал меня у двери для конвоя.
У дверей для конвоя Дмитрий попросил меня не улыбаться перед людьми. Суд не признал меня невиновным; он установил, что я лишил человека жизни, и назначил лечение, продолжительность которого неизвестна. Я видел, как адвокат ждёт, что эти слова наконец произведут впечатление. Но в моей голове звучало только другое: двадцать лет мне не дали. Именно это я и ответил.
Дмитрий покосился на охранника и понизил голос:
— Родители могут обжаловать постановление. Прокурор тоже. А решение о выписке в будущем не будет зависеть от того, насколько вежливо ты поговоришь с врачом. Ты не можешь просто выбрать себе дату.
— Я понимаю.
— Нет. Пока что мне кажется, ты слышишь слово «освободить», а всё остальное пропускаешь.
Он попал в точку. Слово «освободить» перекрывало для меня всё остальное.
— Спасибо, Дмитрий, — сказал я.
Он удивился. Я редко благодарил его: обычно требовал и спорил. Но ходатайство об экспертизе подал Дмитрий. Без него я, возможно, уже готовился бы прожить остаток жизни за тюремным забором.
— Не благодари пока, — ответил он. — Поговорим после того, как узнаем, куда тебя направят.
Я пожал ему руку. Он не отнял её, но и не улыбнулся.
У бокового входа журналист окликнул меня и спросил, считаю ли я решение справедливым. Конвоир велел идти.
Мне очень хотелось ответить: «Да».
• • •
Вечером в изоляторе мне дали обычный ужин: гречку с подливой и чай. Всё было такого же цвета и вкуса, как накануне. Но я ел медленно, почти с удовольствием. Сосед по камере Кирилл, ожидавший суда по делу о поддельных документах, спросил, почему я сегодня в хорошем настроении.
— Не дали срок, — ответил я.
— Оправдали?
— Нет. Признали невменяемым.
Кирилл отложил ложку. Он всегда боялся сказать лишнее.
Кирилл спросил, правда ли меня отправят в больницу. Я ответил, что ненадолго: через полгода врачи посмотрят, как я себя веду, и тогда выпустят. На каком основании я так уверен, объяснять не стал. У меня не было оснований, кроме желания поверить в собственный расчёт.
Он вернулся к гречке. Я решил, что он завидует: не каждому достаётся нужная бумага вместо большого срока.
Кирилл достал из тумбочки две вафли в прозрачной упаковке. Одну положил передо мной.
— Тогда за удачу, — сказал он.
Мы подняли кружки с чаем. Я не выпивал с самого задержания и, вероятно, ещё долго не смогу. Но это был лучший тост за последние месяцы. Я разломил вафлю пополам и съел обе части, почти не чувствуя сладости.
Ночью я написал Илье второе письмо: спросил о ремонте и машине, а затем добавил: «К весне вернусь». Хотел поставить восклицательный знак, но зачеркнул его. Пусть видит спокойную уверенность, а не возбуждение.
Ответа я не дождался. Через несколько недель меня вызвали с вещами. За мной приехал микроавтобус с обычными сиденьями и тёмными стёклами. Медработник сверил фамилию со списком и сказал, что дорога займёт чуть больше часа.
В дороге я расспросил сопровождающего о звонках и свиданиях. Он несколько раз повторил, что всё будет по правилам отделения и подробности объяснят на месте. Я принял это за хороший знак: если существуют правила, значит, можно научиться ими пользоваться.
Мне понравился его спокойный тон. Со мной говорили не как с подсудимым, а как с человеком, которому нужно объяснить распорядок нового места.
За окном мелькали дома, остановки, магазины. Люди стояли у пешеходных переходов, прижимали к ушам телефоны, несли пакеты. Я разглядывал их с почти профессиональным интересом: скоро снова окажусь среди них, буду опаздывать на совещания, ругаться из-за парковки, выбирать продукты в магазине без чужого разрешения.
Медработник спросил, не укачивает ли меня. Я ответил, что всё в порядке, и поудобнее устроился у окна. В кармане лежала копия постановления, сложенная вчетверо. Я несколько раз доставал её и находил глазами слово «освободить».
Потом спрятал бумагу и мысленно подсчитал дни до весны. На этот раз ошибаться в цифрах мне не хотелось.
Я был уверен, что скоро окажусь на свободе.
О проекте
О подписке
Другие проекты