Книга или автор
Берлинское детство на рубеже веков

Берлинское детство на рубеже веков

Стандарт
Берлинское детство на рубеже веков
4,5
6 читателей оценили
84 печ. страниц
2012 год
12+
Оцените книгу

О книге

«Эта проза входит в число произведений Беньямина о начальном периоде эпохи модерна, над историей которого он трудился последние пятнадцать лет своей жизни, и представляет собой попытку писателя противопоставить нечто личное массивам материалов, уже собранных им для очерка о парижских уличных пассажах. Исторические архетипы, которые Беньямин в этом очерке намеревался вывести из социально-прагматического и философского генезиса, неожиданно ярко выступили в "берлинской" книжке, проникнутой непосредственностью воспоминаний и скорбью о том невозвратимом, утраченном навсегда, что стало для автора аллегорией заката его собственной жизни» (Теодор Адорно).

Читайте онлайн полную версию книги «Берлинское детство на рубеже веков» автора Вальтера Беньямина на сайте электронной библиотеки MyBook.ru. Скачивайте приложения для iOS или Android и читайте «Берлинское детство на рубеже веков» где угодно даже без интернета.

Подробная информация

Переводчик: Галина Снежинская

Дата написания: 1987

Год издания: 2012

ISBN (EAN): 9785911031206

Объем: 151.4 тыс. знаков

Купить книгу

  1. panda007
    panda007
    Оценил книгу

    Простой психологический тест. Приготовьте лист бумаги и ручку, сядьте поудобнее и напишите небольшое эссе о любом предмете, который попал в поле вашего зрения. Задача не в том, чтобы подробно описать предмет, а чтоб увидеть его под таким необычным углом и изобразить так поэтично, чтоб у читателя возникло стойкое желание дочитать до конца, крепко пожать вам руку и потребовать продолжения.
    Вам это удалось? Поздравляю, вы писатель. Возможно, вас даже зовут Вальтер Беньямин.
    Предметом изображения Беньямина становятся не только самые обыденные детали одежды и мебели, вроде чулка и шкафа, но и «куски пространства»: лоджия, кладовка, библиотека. Их описания больше всего похожи на стихотворения в прозе: с длинным рядом ассоциаций, с разнообразными сравнениями, вольными метафорами, устрашающими гиперболами. В потоке этих слов тонешь, как муха в патоке. Голова идёт кругом. Воздух сгущается.
    А если выйти на улицы города (в данном случае, Берлина начала века)? Мелькают перед глазами Тиргартен и Золотая Эльза, крытый рынок и выдра в Зоологическом саду. Если вы были в Берлине, картинки так и вспыхивают перед глазами. Если не были, поможет воображение.
    Ловкий фокусник Вальтер Беньямин погрузит вас в болезненный жар и заставит почувствовать всю прелесть зимнего вечера, он будет философствовать о происшествиях и преступлениях и огорошит вас вестью о смерти. Короче, вы испытаете множество разных эмоций, но главное – эстетическое наслаждение от метко и точно подобранных слов:

    Послушно, как девочка, день подставлял голову под серую расческу дождя.
  2. lazarevna
    lazarevna
    Оценил книгу

    Эти короткие очерки о Берлинском детстве столь лиричны, что в совокупности воспринимаются, как поэма.
    Поэма трагического свойства, главный лирический герой которой - Берлин начала прошлого века, увиденный изнутри внутренним взглядом автора-берлинца, спустя 30 лет после детства.
    Повествование существует в двух проникающих друг в друга временных периодах: от лица полу ребёнка - полу подростка, живущего в Берлине в самых первых годах двадцатого века, и взрослого человека -эмигранта, оценивающего этот рассказ с позиции нового знания и осознания того, к чему пришла Германия в тридцатых годах. Рассказ построен так искусно, что гнетущее предчувствие грядущих руин воспринимается, как пророческое. Самые счастливые детские впечатления пронзительно грустны, а в сентиментальных подробностях благополучного немецкого быта так отчётлив оттенок обречённости, что мысль о последующей имитации отпадает, едва мелькнув. Более того, приближающаяся трагедия разрушения буржуазного мира, в котором прошли детство и отрочество автора, с его клановым эгоизмом, устойчивой сытостью, высокомерием и присвоенной монополией на романтизм подспудно воспринимается, как вызревшая изнутри неотвратимость. Это впечатление с притаившейся в нем возможностью абсолютно для меня неприемлемого косвенного оправдания фашизма вызывает что-то похожее на физическую дурноту.
    И о любимом мною Берлине... Я плохо знаю западную часть города , где как раз и протекало детство Беньямина.
    Но и в восточном Берлине каждый раз, когда приходилось туда приезжать, "ловила" и наслаждалась ощущением атмосферы "германского гения". Быстрым шагом от полностью перестроенной Александерплатц, мимо Красной Ратуши слева, через Шпрее, мимо музейного острова справа, по Унтер-ден-Линден до Бранденбургских ворот, взять левее в строну Потсдамер-платц, вдоль восточного края Тиргартена..., налево, по Лейпцигер-Штрассе или параллельным ей улицам в сторону Жендарменмаркт... Удивительный город! Разрушенный, восстановленный в новой архитектуре, переживший стену и воссоединение... Каким чудом сохранился в нём дух великой немецкой культуры? Какое удовольствие дарит эта прогулка...

  3. tathagata8
    tathagata8
    Оценил книгу

    Читая чужие воспоминания о детстве, не только знакомишься с давними событиями, мыслями и чувствами автора и того ребенка, каким он был много лет назад, но и как никогда ощущаешь колеблющуюся границу между общим и частным, личным и универсальным, архетипичным. Все эти комнаты родительского дома и улицы-закоулки родного города, запахи и звуки, книги и игры, грехи и страхи - все имеет свои приметы времени и места, но каждому есть что вспомнить из этого перечня, пусть только свое, скрытое и тайное, но до чего же созвучное... И поздние гости у родителей, и книги о чудесных приключениях под школьными учебниками, и свет Луны, скрадывающий обыденность и открывающий ночные стороны вещей, и детские болезни с высокой температурой, градусником и подушками - все это было, пусть не так поэтично описанное, не напечатанное на страницах книги, но оставшееся где-то внутри каждого, бывшего когда-то ребенком. И тоска по этому утраченному состоянию детства выражена Вальтером Беньямином неожиданно точно:

    Я умею ходить, а вот учиться ходить – это мне уже не дано.

Цитаты из книги «Берлинское детство на рубеже веков»

  1. Мальчишкины книжки Самые любимые книги получал я в школьной библиотеке. В младших классах их выдавал учитель. Он называл мое имя, и книга отправлялась в путь от парты к парте, из рук в руки или плыла над головами, добираясь до меня, попросившего эту книгу. На страницах видны были следы чужих листавших ее пальцев. Кусочки шнура, служившие кантами на краях корешка, торчали наружу и были засаленными. Много лучшего оставлял желать и самый корешок: он был таким потрепанным, что перекашивался, а обрез книги превращался в лесенки или террасы. Со страниц иногда, словно паутинки бабьего лета с кустов, свисали ниточки, выпавшие из переплетной канвы – той самой сети, в которой я раз и навсегда запутался, выучившись читать. Книга передо мной лежала на слишком высоком столе. Читая, я зажимал ладонями уши. Не доводилось ли мне когда-то уже слушать вот такие беззвучные истории? Конечно, не отец их рассказывал. Зимой в теплой комнате я стоял у окна, и вот так же, беззвучно, мне о чем-то рассказывала метель. О чем был ее рассказ, никогда не удавалось понять до конца, ибо слишком часто и слишком густо вторгалось новое в то, что я давным-давно знал. Едва примкнув к какой-нибудь компании снежинок, я видел, что та уже спешит спровадить меня другой, налетевшей откуда ни возьмись и разбившей нашу. А теперь настало время во вьюге печатных букв высматривать истории, что ускользали от меня, глядевшего в зимнее окно. Дальние страны, о которых я читал, играли в кругу привольно, как снежные хлопья. Однако когда идет снег, странствия уводят нас не в дальние края, а в глубины нашего внутреннего мира: Вавилон и Багдад, Акко и Аляска, Тромсё и Трансвааль жили в моих мыслях и чувствах. Пропитавший эти истории теплый воздух затертых книжонок, дразнивший запахом крови и опасности, с такой необоримой силой проникал в мое сердце, что оно навсегда сохранило верность потрепанным романчикам. Или оно хранило верность другим, более старым, невозвратимым? Тем – чудесным, которые лишь однажды мне было дано увидеть во сне? Какие у них были заглавия? Я ничего не помнил – лишь то, что мне приснились давно исчезнувшие книги, которых я никогда больше не мог найти. А в моем сне они лежали в шкафу, и, проснувшись, я сообразил, что никогда в жизни этого шкафа не видел. В моем сне он был старым, и я хорошо его знал. Книги на полках не стояли, а лежали – лежали в наветренном углу шкафа! В них бушевали грозовые шквалы. Раскрыв одну из них, я очутился бы в утробе, где клубились облака переменчивого пасмурного текста, готового породить цвета. Одни цвета были вялые, другие резвые, но все они неизменно сливались в фиолетовом, такого цвета бывают внутренности забитой скотины. Запретными и полными глубокого смысла, как этот непотребный фиолетовый, были заглавия книжек, причем каждое новое заглавие казалось мне и более диковинным, и более знакомым, чем прежние. Но, не успев прочитать хотя бы одно, я проснулся, так и не притронувшись, даже во сне, к старым мальчишкиным книжкам. Зимнее утро
    14 мая 2020
  2. Опоздал Часы на школьном дворе, верно, сломались, и виноват в этом был я. Они показывали: «Опоздал!» А в коридоре из-за дверей классов, мимо которых я мчался, доносились невнятные голоса, там шли тайные совещания. Учителя и ученики там были заодно. Но бывало и так, что повсюду царила тишина, словно кого-то ждали. Я бесшумно нажимал на дверную ручку. Пятачок, на котором я стоял, заливало солнце. И тут я позорно предавал сияющий свежей зеленью день ради того, чтобы войти в класс. А в классе, казалось, никто меня не узнаёт, да и не замечает. В начале урока учитель отнял у меня имя, в точности, как однажды черт прибрал к рукам тень Петера Шлемиля[5]. При опросе очередь до меня не доходила. Тише воды сидел я до конца, до звонка школьного колокола. Но благословения он не приносил.
    14 мая 2020