Глава 1

5 лет назад, Милан

Мирослава

Я всегда любила летать; это ощущение взлета захватывает дух и заставляет твой мозг думать немного иначе. Когда ты отдаешь контроль за свою жизнь пилоту, появляется время подумать о чем-то действительно важном. Больше всего я любила летать с ним: смотреть, как он работает в этот момент, или заниматься сексом в самолете. Я четко помню тот момент, когда решила быть с ним, помню, как тогда мы улетели в Европу и провели прекрасные дни в Катании. И если бы сейчас у меня кто-то спросил: "Поступила бы я иначе, зная, что всё так закончится?", я бы ответила: "Нет". После первого взгляда в глаза было понятно, что этого не может не быть. Я бы отдала всю жизнь за время с ним, но я не знала, что оно так быстро закончится и что я отдам за это больше, чем свою жизнь – я буду платить каждый день болью потери.

О чем я жалею? Только о последних сутках, когда сказала ему, что не хочу от него ребенка, о том, что он мне противен, о том, что, видя его в последний раз, сделала ему больнее всего на свете. Месяц на больничной койке заставил меня многое переосмыслить. Я любила его. Знала, кто он, и уже тогда принимала его таким, какой он есть, со всеми его поступками, шрамами и любовью.

Говорят, что девочки выбирают мужчин, похожих на своих отцов, а он был его копией. Какая теперь разница, что произошло между ними? Зачем искать в этом виноватого? Нужно просто жить дальше. Папа. Я вытерла одинокую слезу; такого предательства я не ожидала. Я не представляю, как от этого всего вообще можно оправиться.

– Как думаешь, мы сможем вернуться когда-нибудь? Я хочу домой, – тихо спросила Руслана, сама не понимая до конца, а хочу ли?

– Не думаю, Мира. Твой отец в очень тяжелом состоянии. Если он очнется, то найдет тебя тогда, когда это будет нужно и безопасно, – коротко ответил Руслан.

Смешно: безопасно с ним? Мой мозг вообще отказывается думать, сопоставлять и предполагать. Я прекрасно понимаю, что отец может не выбраться из комы; прошло два месяца. Корю себя за то, что не могу в такую трудную минуту находиться рядом с мамой, поддерживать ее, а больше всего мне больно от того, что она думает, что я мертва, и вынуждена была меня похоронить в одиночку.

– Мама, я хочу к маме, – руки дрожат, ком подступает к горлу вместе со слезами, накопившимися в тяжелых веках.

– Или ты сейчас успокаиваешься, или я вкалываю тебе снотворное. Выбирай. Ты должна понять, девочка, что они убьют тебя, как только ты появишься, и это не самое плохое, что может произойти. Я понимаю, что ты только неделю как пришла в себя, но пойми, Слав, мир, который был у тебя до сегодня, – этого мира больше нет, и тебя могло бы не быть, а ты здесь, целая, красивая и почти здоровая, – холодно закончил он, беря в руки газету.

– Спасибо, я успокоюсь, – коротко ответила, последовав за его примером, размышляя о том, что мне предстоит, и о том, как жизнь быстро меняет свое направление.

Долгий перелет эконом—классом со всеми регистрациями, дорога на такси, чтобы оказаться в тихом и красивом районе Милана. Мы вошли в огромную светлую квартиру. В этой квартире я никогда не была. Руслан шел сзади и катил маленький чемодан, в котором были все мои вещи, нажитые за семь дней у Волка в особняке. В этой квартире уютно, не холодно, огромный холл; гостиная соединена с кухней, и есть терраса с небольшим садом, на которую выходят, конечно, панорамные окна—двери. Слезы снова подступили: ничего здесь не напоминает о нем и в то же время всё его: стиль, запах.

– Здесь очень красиво, – подошла к окнам. – Что нам теперь делать, Рус?

– Что тебе делать, Слав? – он выделил слово "ТЕБЕ".

И я прекрасно знаю, что он уйдет из моей жизни, как все остальные.

– Просто жить. Его больше нет, но это всё он оставил для тебя, – обвел руками шикарную квартиру и достал конверт из своей сумки, кинув его на стол. – Часть большой империи, которую удалось сохранить.

– Я не могу без него, Руслан, не смогу, – с опаской смотрю на конверт.

– Ты привыкнешь, – усмехнулся он, в глазах океан боли.

– А ты не останешься? Я не знаю, что с этим всем делать, я совершенно одна. Господи! – закрыла лицо руками. – Я потеряна, – меня пугает всё, даже чувство одиночества.

– Я ведь больше не нянька, Слав; мне самому нужно во многом разобраться. А если понадобится помощь, звони Волку, он организует ребят. А ты, Слав, живи, пожалуйста, так, будто его и не было, и помни, что тебя тоже больше нет, – крепко обнял меня, закусив губу. Мы оба плачем, хороня себя заживо. – Я просто не могу сейчас остаться, мой друг, не могу, – тихо говорит он шепотом.

– Понимаю. Да, больше нет. Спасибо тебе за всё и удачи, – отошла и смотрю на него, как на последнее, что связывает меня с тем миром, с той жизнью. – Возвращайся, пожалуйста.

– Письмо от него, Слав, – его губы дрогнули, когда он указал на конверт.

– Да, спасибо, прости меня, Рус, что так всё вышло, – закусила до боли губу, чтобы ничего не сказать. Я прекрасно знаю, за что прошу прощения.

– Ты не виновата; не заставляй меня винить и ненавидеть тебя. Всё так, как должно быть, – он вытер слезу. – Давид привезет мелкого через пару дней, когда утрясёт вопрос с бумагами. Прощай, Славка, – он выдохнул и ушел.

Дрожащими руками я развернула конверт и не могу поверить, глядя на эти буквы, написанные его красивым каллиграфическим почерком:

"Если ты читаешь это, значит, жива – это то, чему я очень рад. Ты – весь мой мир, Мирослава. Всё, что есть в этой квартире, деньги, машины – всё твоё. В кабинете ты найдешь документы, которые позволяют тебе стать владельцем и главой компании, подпиши их, пожалуйста. Эти три месяца – лучшее, что случалось в моей жизни. Прошу тебя, живи дальше, снова люби, ведь ты еще так молода, моя маленькая гога. Моё сердце с тобой вчера, сегодня, завтра, навсегда. Твой муж, Амиран."

Слезы полились рекой; ничего не хочу знать, слышать, жить. До сих пор не понимаю, зачем я осталась жива, почему Тугушев, который ненавидел его, оказался там, где нужно, почему вытащил меня после всего, почему помогает мне? Зачем отец так поступил со мной и с нами?

Вытирая слезы краем черной футболки, я прошлась по комнатам: спальня светлая и большая, тоже с выходом на террасу. У стены стоит картина, завернутая в бумагу. Я села рядом и начала разворачивать; там наше фото с ним, черно—белое с венчания. Этот мужчина разбивает мне сердце даже после своей смерти.

Послышался звонок в дверь, это напугало меня.

– Мисс Герра, для вас цветы, – сказал невысокий парень в футболке одной из служб доставки, держа в руках огромный букет из белых пионов.

– Вы не ошиблись? – только не сейчас.

– Вы мисс Герра?

– Да, – вспомнила свою новую фамилию.

– Это ваше, распишитесь, – он бегло говорил на английском, протягивая мне планшет.

– Спасибо, – расписалась и закрыла за парнем дверь. В букете торчит белая карточка.

"С новосельем, моя вольная птичка. Твой Муж."

Чёртов урод! И если бы он сейчас был жив, я бы убила его ещё сто раз за то, что он бередит мои раны. Нервно рассмеялась, поставила их в стеклянную вазу, что стояла в прихожей.

– Больше жизни, Амиран. Больше жизни, любовь моя, – села рядом с цветами, смотря на наше фото и размышляя о новой жизни без него. Убита, полна невыразимой боли и ложной надеждой.

Как я буду жить дальше? Внутри меня всё выгорело до тла.

Глава 2

Настоящее время, Милан

Мирослава

– В каком коматозе я была, что позволила тебе выбрать такое идиотское имя для меня? – дразню. Подкурила толстую сигарету с фильтром, надевая черные очки—кошки, защищая глаза от палящего итальянского солнца.

– Славка, прости меня; я думал, тебе нравится мое имя, ты так часто меня Русиком называла, – смеется парень, попивая свой коктейль.

– Я так рада, что ты вернулся, Рус. Фантазия у тебя, конечно… Я скучала по ней и по тебе, – смею от души, мысленно поглаживая свои затянувшиеся раны.

– А я рад, что ты смеешься, Лана, – взял меня за руку. – Мальчишку простила?

Это он про Петрова. Когда я очнулась, то очень долго не хотела его видеть. Тугушев уговорил меня поговорить с парнем, объяснив, что тогда Яр пытался меня спасти, пока Давид ехал к нам предупредить Амира, что на нас планируется нападение; мой муж не отвечал на звонки. Петров вынес меня на руках из ресторана и всё время находился рядом, пока не очнулась, отменив всю свою работу.

– Да, сразу как ты улетел. Оказывается, он такой храбрый у меня, – посмотрела на серебряные часы на руке; скоро забирать Матвея от репетитора.

– Так вы вместе? – осторожно спросил друг.

– Нееет, – поморщилась, даже думать о таком не могу. Петров – мой брат. – Он в своем репертуаре свободного художника.

– Тугушев? – серые глаза изучают меня и мои реакции.

Просто кивнула, боясь отвечать на этот вопрос даже самой себе. – Мне нужно забрать сына, поедешь со мной? Можешь у нас остановиться.

– У меня есть здесь квартира, спасибо, – грустно улыбнулся. Всё время меня отвлекал его шрам над верхней губой; видно, что жизнь потоскала его за эти четыре года.

– Я рада, что ты вернулся, друг. Когда будешь готов, поговорим, а так жду завтра в офисе; введу тебя в курс дел, мне не нравится начальник охраны, которого рекомендует Давид, – встала, кинув свой ноутбук в черную сумку.

– До завтра, – улыбнулся. Его улыбка греет мне сердце, возвращая в те беззаботные дни на острове. И делает больно напоминания обо всем, что произошло после.

Пригладила атласную голубую юбку, задирая её чуть выше колен, чтобы удобно было вести свой шоколадный Porsche Cayenne, поправила прозрачную блузку кремового цвета, застегнув последнюю пуговицу. Всю дорогу до дома мистера Ричи в моей голове крутились воспоминания о том, как Тугушев, он же Волк, вытаскивал меня из самой жопы.

***

Пять лет назад. Милан.

Как только дверь за Русланом захлопнулась, я начала пить. Очень много пить и курить, напивалась так, чтобы заглушить ноющую боль в груди, которая ни на секунду не оставляла. Прокручивала в голове наше последнее утро с посещением его могилы, с фото Ди со свадьбы с Дато и фото моей матери у больничной кровати отца, который, в конечном итоге, умер. И самое страшное – во мне было столько ненависти, что я больше радовалась его смерти, затем стыдила себя за это, а потом снова радовалась – и это повторялось бесконечно.

Я добивала себя, стараясь забыться; если бы у меня был выход на наркотики, они бы тоже пошли в ход. Благодарна Богу, что не было. Не знаю, сколько тогда времени прошло, когда Давид ворвался в квартиру и загнал меня в ванну, вымыв дочиста, проверив все вены на наличие уколов, заставил сдать мочу, усадил трясущуюся на стул в одном полотенце.

– Ты долбанулась?! – мужчина в идеально белой рубашке и начищенных туфлях спокойно говорит, излучая гнев; ходит нервно вокруг, сжимая кулаки.

Давид всегда идеален; его лысина и борода превосходно сочетаются, он сексуален, но тогда у меня не было никаких сил, чтобы это оценить.

– Ты понимаешь, что ты творишь?! Там, – чуть громче, указывая куда-то, – сидит маленький потерянный мальчик, у которого есть единственный шанс на нормальную жизнь, и это ты! – ткнул в меня пальцем. – Ты сидишь и жалеешь свою жопу, запивая сигареты бухлом. Тебе жить не хочется?! – карие глаза уставились на меня с просьбой и мольбой.

– Я… я, – не могла ответить, потому что была в шоке; его напоминание о Матвее заставило меня задуматься, вспомнить про обязательства, которые я решила взять на себя, когда очнулась и узнала, что у него не осталось никого.

– Я тебя спросил, тебе не хочется жить? – внезапно схватился за полотенце у моей груди и потянул на себя так, чтобы мы были лицом к лицу. От него исходил жар ярости, хоть внешне он и холоден.

– Я не знаю, – всё, что могла выдавить из себя.

– У тебя миллиарды на счетах, отличный выстроенный бизнес, но это всё хрень, Мирослава, – рычит сквозь сжатые до скрипа зубы. – Маленький мальчик уже две недели ждет, когда за ним приедет его любимая Мирослава. Мальчик, которого бросила мать и у которого умер отец. Мальчик, который провел последние пару месяцев в детском доме. Он остался совершенно один! Ты представляешь, какую боль он испытывает? Ты представляешь его страх? Зачем ты просила привезти его сюда, чтобы он смотрел на алкоголичку? Зачем ты дала ему ложную надежду на счастливую семью? – он со злостью отпустил меня, отталкивая от себя. В дверь позвонили, и кажется, он сам был счастлив отдышаться после этой нотации.

Дрожу, прижимая белое полотенце к себе; мой мозг напрочь отказывался всё воспринимать.

Давид вошёл в комнату с пакетами и прошёл мимо меня на кухню. Запахло едой, и мой живот скрутило в спазме, напоминая о том, что в нем давно не было ни крошки.

– Ты когда последний раз ела? – бурчит что-то, выкладывая на барную стойку.

– Не помню, – честно призналась, осмелившись посмотреть в его глаза.

– А я тебе скажу: когда улетела из моего дома в Москве, а что врачи говорили? – что-то моет в раковине.

– Говорили, что мне нужна диета и витамины, – бубню. В голове начали появляться воспоминания о жизни в его доме в Москве и о том, как я просила Давида забрать Тигру из детского дома. Чувство вины захлестнуло меня.

– Иди ешь, потом со всем разберемся, – скомандовал.

Он стал у кухонной гранитной поверхности и уставился на меня, как я неуклюже усаживаюсь на барный стул, беря в руки ложку. Я съела всего лишь две ложки куриного бульона, и меня накрыла истерика с ужасным чувством ничтожества. Меня начало трясти, и всё моё нутро готово было вывернуться наружу от переполняющих меня эмоций.

Он просто подхватил меня на руки и вместе со мной лег на диван, укладывая меня на себя; моё полотенце давно валялось на полу, но никакого стеснения или искр между нами нет. Он бережно накрыл меня мягким серым пледом и начал гладить по волосам, пока я плачу и прошу прощения, говорю о том, что так больше не буду.

– Я забыл, что ты еще молода и что потеряла всё разом, прости, – шепчет. – Он погиб не для того, чтобы ты сейчас себя убивала, а бизнес свой оставил тебе, потому что знал, что ты сможешь. Это всё, что он создавал годами; ты же не можешь просрать это? Хотя я не верил в это и сейчас сомневаюсь, что ты удержишь, но он верил…

– Бизнес, – слезы хлынули новой волной на его рубашку. – В то утро я сказала, что не хочу от него детей, – воплю.

– Я найду тебе хорошего психолога, мы справимся, – он поцеловал меня в волосы, и это подействовало на меня успокаивающе.

В ту ночь я поняла одну вещь: алкоголь или наркотики никогда не решат проблему, я всего лишь отодвигала эту лавину воспоминаний и чувств всё выше и выше, а когда хрупкий забор рухнул, эти камни накатили на меня с новой мощной силой.

Тогда Тугушев жил со мной неделю, заставил сдать все анализы, чтобы проверить, есть ли в крови наркотики или нет; всю работу перевел домой, нам доставили несколько мониторов, чтобы было удобно погружаться в дела. Проконтролировал, чтобы я подписала всё до последней бумажки, и в конце недели я уже была полноправным обладателем нескольких веток успешного многомиллиардного легального бизнеса и матерью пятилетнего Матвея, ради которого должна быть сильной. Наверное, они оба вернули меня к нормальной жизни и заставили перестать жалеть себя.