Говорят – «кесарю – кесарево» – и это кажется естественным. но выражения «слесарю – слесарево» уже вызывает раздражение и обиду. А мы-то уже стали помощниками машинистов, и нелепое «помощниково» выглядело просто смешным.
Присмотревшись к помощникам и самим машинистам, я как-то не смог увидеть в них чего-то того, что отличало бы их от слесарей, не в обиду им это сказано. Пришлось искать ответ, но в себе.
К тому времени я разыскал в Горьком свою двоюродную сестру Наташу. Я не видел ее почти пять лет, и поэтому немного удивился тому, как она повзрослела. Сестра уже заканчивала консерваторию по классу виолончели. Жила она на стипендию и небольшую помощь, изредка присылаемую нашей родней.
Причины ее быстрого взросления мне стали понятны спустя несколько лет, когда сам стал учиться в университете, и жил только на стипендию и редкие переводы от родных.
Наташа с подружкой снимали комнатку в дальнем районе города, близ большого горьковского трамплина. Я стал изредка наведываться к ней в гости.
Наташа потихоньку просвещала меня, приглашая на концерты. Она выбирала репертуар, доступный даже кочегару, и тем более, помощнику. Это был Моцарт, Чайковский, Вивальди и еще кто-то из известных композиторов.
Однажды мы удачно попали на концерт, на котором меня вдруг осенило, и вспомнилась моя первая встреча с классической музыкой.
Случилось это давно, когда я еще учился в школе. Однажды мне в библиотеке попалась интересная, и даже захватывающая книга «Последний рейс „Колы“». Герои книги – моряки, перегонявшие старый корабль на последнюю стоянку. В бурю канат буксира оборвался, и команда из четырех человек оказалась на судне один на один с бушующим морем. Они с трудом выжили в той передряге.
Автор хорошо выписал борьбу людей со стихией. Читалась книга, что называется, на одном дыхании. Но, как всегда, после прочтения, я сдал ее в библиотеку, и казалось, уже забыл.
И вдруг, спустя месяц-другой после прочтения, вечером из нашего репродуктора – черной тарелки на стене – зазвучала музыка, которая вызвала в памяти впечатления о книге, о той борьбе людей с разбушевавшимся морем.
На протяжении почти часа я простоял около радиоточки, боясь пропустить хотя бы звук. Это стало каким-то волшебством – яркие картины борьбы со стихией и, наконец, победы, были выражены новым для меня языком.
После прозвучавшей музыки сообщили, что мы прослушали Первую симфонию Чайковского. И еще я понял тогда, что не стоило мне в детстве так легко отказываться от обучения в музыкальной школе, но упущенное уже обратно не вернуть.
Чтобы послушать какую-нибудь другую не менее впечатляющую музыку, начал вечерами прислушиваться к репродуктору, вдруг да опять будет звучать что-нибудь интересное.
Попытался узнать в магазине грампластинок, что интересного есть в продаже. Но времена были древние, а пластинки старинные – только на семьдесят восемь оборотов в минуту. Так что в продаже попадались только отдельные арии.
Но от некоторых арий меня немного коробило, почти каждая из них напоминала пение одной нашей родственницы. На семейных праздниках она так страстно, в смысле, громко и яростно, пела арию Карамболины, что гости понимали – пришла пора расставания, и начинали постепенно собираться домой. Прослушивание двух арий в один вечер стало бы перебором для их слуха.
Прошло довольно много времени от того вечернего концерта симфонической музыки, что передавали по радиосети, и я уже подзабыл те необычные ощущения от первого прослушивания произведения Чайковского.
Но в Горьком на одном из концертов, которым меня «угощала» Наташа, я, наконец, в живую услышал эту симфонию. Был очень благодарен за то, что сестра посеяла во мне тягу к хорошей музыке.
Спустя три года уже другая двоюродная сестра – Люся – подхватила эту эстафету и тоже стала приглашать меня на абонементные концерты в Ленинградскую филармонию. Так из меня сделали человека не чуждого хорошей музыке.
А началось-то это познавание там, в Горьком, в эпоху паровозов.
Наша работа оказалась не столько тяжелой, сколько по-настоящему мужской, где нужна воля, стойкость и терпение.
Так, однажды я попал в бригаду известного машиниста Глазова. Он считался человеком решительным и цельным. В одной из поездок у нас заело стокер – то есть остановилась машина, которая должна подавать уголь в топку паровоза.
В то время каменный уголь был плох тем, что в нем встречались железяки от угольных комбайнов, детали шахтной крепи и просто металлический хлам. Любая такая железка могла остановить стокер намертво, что, видимо, в тот раз и случилось.
То есть он встал вглухую, а уголь в топку нам приходилось бросать врукопашную. Тут всем работы хватало. Машинист нас подбадривал словами: «Бери больше, кидай дальше – отдыхай, пока летит».
На самых трудных участках, на подъемах, Глазов приходил нам на помощь – мне и моему кочегару помогал удержать пар и воду в котле. В тот раз нам не повезло, и почему-то на одной станции, к которой имелся хоть и небольшой, но ощутимый подъем, нам подали сигнал остановки – на входном светофоре горел красный сигнал. Глазов высунулся по пояс из окна и начал давать сигналы остановки – три длинных гудка.
Я понимал, что это, скорее, эмоции, если даже мы остановимся, то как-нибудь да вытянем состав на подъем. Но Глазов не хотел этого, и подавал сигналы раз за разом. Мне даже казалось, что он гудками, как бы заявлял: «Гла! – Зов! – Я-а-а!». Может быть, он и высвистел нам дорогу, так как открылся входной светофор, и мы поехали дальше без остановки.
Обычно Глазов был немногословен, но как-то однажды выдал в разговоре: «В нашем деле самое главное – держать марку».
И пояснил: если будешь держать воду в котле и пар на положенных шестнадцати атмосферах, значит, держишь ее – марку! После нашей «пахоты врукопашную», я понял, что держать ее иногда не легко, но хороший товарищ всегда поможет в трудную минуту.
Это ревностное отношение к делу, и своеобразное понятие чести понравилось мне, А слова «держать марку» не раз приходилось мысленно говорить себе в разных ситуациях. Поэтому автора их всегда вспоминаю с благодарностью.
Интересно, что в нашей работе существовали и парадоксы, потому что многие обыденные действия оказывались перевернутыми по смыслу. Так известное правило: «Мой руки после туалета» на паровозе звучало совершенно невероятно: «Мой руки перед туалетом!».
Дело в том, что руки кочегара, да и помощника машиниста паровоза обычно в угольной пыли и в масле, что необходимо их отмыть, прежде, чем пойдешь, хотя бы по малой нужде. Хорошо, что горячей воды на паровозе вдосталь, да и мыло всегда водилось.
С мытьем после работы тоже возникали довольно любопытные ситуации. Мы так пропитывались угольной пылью, что обычная мочалка не помогала, и в этом случае выручала только хорошая щетка на крепкой и длинной ручке.
Ладно, тело как-никак ты видишь, и отмыть его дочиста сможет почти каждый. А вот, как отмыть глаза? Дело в том, что грязь так въедалась в складки на веках, что недомытые, они напоминали плохо подведенные глаза какой-нибудь загулявшей девицы.
Вот мы и бегали из душевой к зеркалу и обратно, чтобы домыть веки.
Так что паровозники, наверное, первыми открыли тайны макияжа.
Это выражение о каких-то вынужденных жертвах относится не только к деятелям культуры. Ведь известно, что есть, так называемые, профзаболевания. Чем это не случайные жертвы разного рода опасных производств?
Но у нас-то работа не такая уж тяжелая, никаких профзаболеваний, вроде бы, не наблюдается. Это относительное благополучие можно легко проверить на себе и коллегах, ведь мы уже третий месяц работали на паровозах. И хоть бы что – бодры и веселы!
Довольно быстро мы привыкли к ночным сменам, у нас появились новые знакомые, и мы стали своими в депо и в поселке железнодорожников.
Мы привыкли и нашим паровозам. Неожиданно, эти громадные и архаичные машины стали казаться нам почти одушевленными существами со своим характером, поступью и пыхтением. Они, как большие домашние животные, требовали ухода и регулярного питания
Однажды после работы я вдруг обнаружил на ладонях «трудовые мозоли», и начал себя слегка уважать.
Вот, мол, тружусь, рассуждал я, и даже на ладонях появились, своего рода, доказательства этого. В те далекие времена мозоли еще считались признаком трудовой доблести, но уже не геройства.
Если бы я не забывал надевать рабочие рукавицы, то этих следов нарушения техники безопасности, никто бы не нашел. Но не привык я еще к рукавицам, и часто работал без них, особенно с наступлением летнего тепла. Мне казалось, что без рукавиц чуть прохладнее рукам.
При ближайшей встрече с Наташей, которая как раз разучивала какую-то вещицу на виолончели, я похвалился тем, что у меня появились следы трудовой доблести.
Наташа попросила показать предмет моей гордости, и я не без некоторого бахвальства продемонстрировал свои ладони. Показывал и думал: «Вот, мол, смотри, как мы героически трудимся».
И тут Наташа предложила: «А спорим, что у меня мозоли побольше твоих будут»
– Спорим! А на что?
– На торт!
– А на коньяк, слабо?
Ударили по рукам, и сошлись на шампанском.
И тут Наташа показала мне пальцы на левой руке. Я чуть не упал от удивления – на указательном, среднем и безымянном пальцах зияли не мозоли, а какие-то чудовищные рытвины со следами от струн.
Оказывается, левая рука виолончелиста, которой он прижимает струны, имеет такие глубокие следы трудовой музыкальной деятельности, что мои мозоли – это не жертвенная расплата за трудовой энтузиазм, а просто детский лепет.
Делать нечего – пошел искать шампанское.
Всякому благополучию приходит конец, если ты расслабишься и утратишь контроль. А жили мы, действительно, довольно интересно и безмятежно, и терпеливо ждали электрификации, не нашей, конечно, а железной дороги.
Дружба между нами – земляками крепла. Мы уже обзавелись добрыми знакомыми среди обитателей поселка близ Сортировочной.
Некоторые из наших ребят влились в волейбольные и баскетбольные команды, а мы азартно болели за них на соревнованиях. Казалось, жизнь налаживается.
Вдруг первого сентября нам – двадцатилетним парням пришли повестки из военкомата. Пожалуйте, мол, на воинскую службу. Мы срочно понадобились нашей Родине.
Потом мы узнали, что на шестидесятые годы приходилась, так называемая, «демографическая яма» – недостаток молодых людей-призывников.
Она стала следствием войны – тогда рождалось очень мало детей. А теперь те немногочисленные мальчики выросли, и стали парнями, достигшими призывного возраста. Поэтому из-за нехватки призывников стали брать в армию всех подряд.
Уже девятого сентября мы, постриженные «под ноль», предстали перед призывной комиссией. Хотя многие из нас рассчитывали с осени пойти учиться в заочный институт МИИТ, а пришлось идти, куда Родина велит.
Разобрали нас по разным родам войск на первой же комиссии. Меня определили в железнодорожные войска, так как в более престижные рода войск не прошел по зрению. Может быть, такой расклад случился к лучшему, а то мой друг Виктор «благодаря» отличному эдоровью угодил во флот на четыре года.
До середины ноября нас – «рекрутов» использовали в депо как резерв, то есть не ставили в постоянные поездные бригады, а были мы, как бы «на подхвате». Если кто-то заболел, или напился до безобразия, то бросали ему на замену кого-нибудь из нас.
Мне такое подвешенное состояние скоро надоело, и пошел я в Военкомат, но не отпрашиваться от армии, а наоборот, с просьбой выдать мне повестку пораньше, а не за неделю. Мне хотелось успеть съездить к родным в Вологду перед призывом. Хотелось побыть дома перед долгой разлукой.
В прощании всегда присутствует какая-то печаль. Почему-то не хочется расставаться, хотя мы не можем предполагать, что у нас впереди, ведь возможны и радость, и новые интересные встречи.
Последняя моя смена перед армией пришлась на начало ноября. Меня вдруг поставили на необычную вахту – на паровоз, который отапливал депо. Видимо, котельную еще не запустили, как вдруг ударили холода.
Впрочем, это обычная картина с нашими коммунальными службами. Как всегда, холода в конце осени оказываются неожиданными, когда ремонт этого хозяйства еще в разгаре, хотя уже самое время запускать отопление.
В депо таким спасителем коммунальщиков назначили… паровоз. Его поставили вплотную к зданию. К тому трубопроводу, который выпускал горячую воду, прикрутили особый шланг и по нему вода пошла в трубы для отопления здания.
Мне надо было лишь поддерживать уровень воды и давление пара в котле, то есть, стоя на месте, «держать марку» – вот и все. Паровоз заправлен «под завязку» водой и мазутом, но неподвижен. Так что мне надо только следить за приборами. Первый раз я сидел на месте машиниста и.. читал книгу. Я же не еду по путям. В кабине тепло, чисто и светло.
От вопиющего безделья к утру меня начало клонить в сон. При такой редкой ситуации бороться со сном довольно легко. Я вышел на улицу, обошел машину и погладил паровоз, как бы прощаясь с ним.
Вахта-то моя последняя, скоро в армию, а что дальше будет – никому неведомо. Но уж точно, если вернусь сюда после армии, то вместо паровозов уже будут бегать электрички. Паровоз на мои слова прощания ничего не ответил, а только попыхивал паром.
Мысленно распрощался я и с ночной работой. За короткий период «паровозной поры» я понял, что во второй половине ночи, да еще и при однообразной обстановке, меня начинало неудержимо клонить ко сну. А бороться с ним я так и не научился, и даже не знал, как тренировать себя. Интересно бы взглянуть одним глазком на тренажеры для такой тренировки.
На этот раз сон развеялся от небольшой прогулки вокруг паровоза, да и время уже подходило к семи часам утра, так что до конца смены оставалось совсем немного.
В восемь часов придет сменщик, и на этом закончится мой вклад «в строительство светлого будущего человечества» на Горьковской железной дороге. О дальнейшей судьбе я не задумывался, так как впереди маячили три года армии.
Я открыл окно со стороны депо, и ждал, когда мой сменщик появится на горизонте. Но вдруг вместо сменщика мимо паровоза прошла красивая девушка, которую за полгода работы ни разу не видывал ни в депо, ни в его окрестностях. Шла она явно в депо и, похоже, на работу. Где были мои глаза, да и где был я, почему ни разу мы не встретились.
Все, что я мог сделать, это подсвистнуть по традиции, то есть сделать два приветственных коротеньких свистка – ту-ту. Она оглянулась. Я естественно, спросил: «Как тебя зовут, красавица?»
– Таисия, а что?
– Где ты прячешься, Тася, почему ни я, ни мои друзья тебя не видели?
– Ничего я не пряталась. Я даже видела тебя на танцах, да и в субботу тоже пойду.
– В субботу, считай, я уже в армии буду.
– Ну, тогда после армии приходи.
На том мы и расстались. Точнее, неведомая Таисия вошла в депо, а я остался ждать сменщика. Он явно запаздывал.
А у меня появилось время и повод задуматься о смысле таких случайных встреч и расставаний. Почему кто-то неведомый чаще устраивает такие встречи, когда нет возможности продолжения дальнейших отношений, хотя память о них остается. В чем смысл этих случайных событий?
В то наше «паровозное» лето большая часть молодежи вечерами встречалась в центре поселка железнодорожников. Там прямо на площадке перед дворцом культуры проводились танцы. Обычно собиралась такая толпа, что народ танцевал, почти не перемещаясь по танцплощадке. А еще говорят – в тесноте – не в обиде.
Эта короткая встреча с таинственной Таисией и размышления о ней оборвались с приходом сменщика.
Но почему-то сохранилась долгая память о ней. Она меня согревала довольно долго, но потом я переключился на другие хлопоты, проблемы и интересы, и вроде бы, забылась та случайная краткая встреча.
Но однажды Таисия мне даже приснилась, она ласково произнесла: «Ты согревал нас, вот и я тебя согрею». И… тут прозвучала команда: «Рота, подъем!».
После этого Таисия больше не снилась. Не зря девушки не любят военную дисциплину и муштру.
О проекте
О подписке
Другие проекты