Цитаты из книг автора «Валентин Распутин»

Если говорить о характере, то старухин нрав, скорее, переняла Люся – тоже твёрдая и гордая, мало кому спустит, только твёрдости и гордости дома у неё хватало на троих. Ещё девчонкой была – как надуется, три дня в сторону смотрит, ничем её не проймёшь.

Таньчору никто не подгонял, и она задержалась возле матери, всё, бывало, как привязанная, бежала сбоку и лепетала: мамынька, мамынька. Вот и «мамынька» это – откуда она его взяла? В деревне как будто не было такого слова – разве у кого от чужих переняла или услыхала научивший голос во сне?

Не ей ли знать, что Таньчора и в самом деле выросла ласковей своих сестёр. Старуха никогда не стала бы жаловаться ни на Люсю, ни на Варвару – не на что и жаловаться, но выделяла из них Таньчору. Всё-таки она была последней, заскрёбышем, за которым у старухи никто не шёл, – поэтому мать больше замечала её, чем своих старших, а потом, не привыкнув жить без маленьких, дольше не хотела отпускать от себя на волю.

Старуха не помнила, чтобы Таньчора так называла её дома – нет, не потому, что не помнила, а потому, что не называла: эти слова не забудет даже самая беспамятная мать. Значит, дочь нашла для неё их уже там, на чужой стороне; старуха шёпотом, одними губами произносила обращённое к ней «мама моя!» и слышала в нём такой сиротливый стон, такую боль, что ей становилось жутко и она втихомолку от себя плакала, думая, что не помнит начала слёз, и говоря себе, что они пролились совсем по другой причине. Плакать в согласии с собой значило бы смириться со своими страхами, а это было ещё хуже

Едва ли старуху до конца устраивали и письма Таньчоры, но им она многое прощала, к ним у неё было особое отношение. Эти письма были специально для старухи – специально для неё Таньчора собиралась их писать и писала, специально для неё их везли и несли, а чтобы не потерялись, на конвертах, на которых рукой Таньчоры было выведено имя матери, ставили важные печати. То, что Таньчора хотела сказать ей, она говорила не через кого-то, а прямо, как бы видя перед собой мать, она не писала «скажите маме», она писала: «мама моя», и это ласково-призывное и одинокое «мама моя» заставляло старуху замирать от счастья и страха;

Над письмами, которые приходили от Люси и Ильи, она не имела такой власти. Ей читали их только по разу, а то и совсем не читали, в двух-трёх словах передавали то, что в них было, и всё, и старухе ничего не оставалось, как обходиться этой малостью. Она догадывалась, что не о всех письмах ей даже говорят, и не потому, что не хотят сказать, а потому, что забывают, не знают, что сказать: просто в них нет ничего такого, что обязательно надо передать матери и ради чего писалось письмо.

Таньчора писала нечасто, но всё-таки чаще других, и письма её приходили прямо на старуху. Только она одна и отправляла письма на имя матери, и старуха, беря в руки красивый, с красными и синими полосками по краям конверт, вся замирала от гордости и ожидания

Она не видала Таньчору давно, а сколько давно, она не знала. Этот отсчёт времени она вела не по годам, а по своёму материнскому чувству – и три, и пять, и десять лет для неё не имели разницы и значили одно и то же: давно, дольше всех не была дома Таньчора.

И оттого, когда перед ней явилась Таньчора, старуха не поверила: память подсказала ей, что её глаза закрыты и она не может видеть Таньчору взаправду. Но это был и не сон, потому что она не спала по-настоящему, а всё время держалась на половине ко сну – нет, это слабое, измученное видение нарисовало перед ней, отходя, напрасное ожидание, от которого освобождалась усталая голова, и старуха осталась спокойной.

Она припомнила, что и радость и нерадость любят являться нечаянно, как снег на голову, и упрекнула себя за то, что ждала чересчур сильно и сама же мешала Таньчоре. Вот уж правда: скажи дураку Богу молиться, он лоб расшибёт.