Глава 1.3 «Охота в метель»

Зима. Восемь месяцев назад.

Гром ненавидел зиму. Не за холод, не за голод, не за короткий день, когда приходилось сидеть в землянке по шестнадцать часов в темноте. Зиму он ненавидел за тишину. За ту особенную, звонкую, хрустальную тишину морозного утра, когда каждый шаг слышен за версту, когда пар от дыхания виден дронам за километр, когда снег хранит следы неделями.

Но зима давала и преимущество. Метель.

Когда небо превращалось в белую круговерть, когда ветер завывал так, что заглушал гул винтов, когда видимость падала до нуля – тогда дроны слепли. «Ночницы» не видели тепла сквозь снежные заряды. «Пауки» зарывались в сугробы и отключались, экономя энергию. Даже тяжёлые «Бабы-Яги» уходили выше, в чистый воздух, где ветер не швырял их, как щепки.

В такие дни люди выходили на охоту.

Та метель была сильной. Гром поднял группу затемно – пять человек: он сам, двое мужиков из соседнего лагеря, женщина по имени Зина и её сын-подросток Костя. Немая осталась в землянке – слишком мала, слишком слаба для такого перехода.

Цель была – старая ферма в десяти километрах. До войны там держали скотину, а когда всё рухнуло, хозяева сбежали, оставив забитые подвалы. Гром бывал там прошлой осенью – картошка, свёкла, пара банок солений. Сейчас, в феврале, это был последний шанс дотянуть до весны.

– Идём цепочкой, – инструктировал Гром перед выходом. – Дистанция пять метров. Последний заметает следы еловыми лапами. Ни звука. Ни слова. Если кто упадёт – не кричать, просто встать и идти дальше. Вопросы?

Вопросов не было. Вопросы в этом мире задавали только самоубийцы.

Они вышли в белую мглу.

Метель хлестала по лицам колючим снегом, забивалась в глаза, в рот, за шиворот. Видимость – метров десять, не больше. Гром шёл первым, прокладывая путь. За ним – Костя, подросток лет четырнадцати, худой, длинный, неуклюжий, но старательный. Потом Зина, мать Кости – женщина лет тридцати пяти, с затравленным взглядом и цепкими, жилистыми руками. Замыкали двое мужиков с еловыми лапами – Игнат и Серый.

Лес молчал. Только ветер выл в кронах, да снег скрипел под ногами.

Гром вёл их не напрямую, а петляя, оврагами, руслами замерзших ручьёв. Там, где снег глубже, где следы быстрее заметает. Он знал этот лес как свои пять пальцев. Каждую тропу, каждый бурелом, каждый овраг.

За два часа они прошли семь километров. До фермы оставалось три.

И тут Гром остановился.

Что-то было не так. Чуйка, тот самый нейроимплант в затылке, который он почти забыл, но который продолжал работать, заныл тупой болью. Гром поднял руку – сигнал «стой». Группа замерла.

Гром вслушивался в вой ветра. Сквозь него, едва слышно, пробивался другой звук. Механический. Ритмичный. Писк.

– Датчики, – одними губами произнёс он.

Впереди, на опушке, которую они должны были пересечь, Сфера расставил сеть. Маленькие «колючки», торчащие из снега, реагирующие на вибрацию шагов. Гром видел их – чёрные точки на белом, едва заметные, если не знать, куда смотреть.

Он повернулся к группе. Показал жестами: «Обход. Слева. Болото».

Болото было замерзшим, но опасным. Там, где ключи били со дна, лёд мог быть тонким. Но датчиков там не было – Сфера не ставил их на трясину, потому что вибрация там гасилась.

Они пошли через болото.

Костя шёл вторым, сразу за Громом. Парень старался, но было видно, что он вымотан. Худые ноги подкашивались, дыхание сбилось. Он наступил на кочку, поскользнулся, упал на колено. Лёд треснул.

– Тихо! – прошипел Гром, оборачиваясь.

Костя замер, бледный, с расширенными глазами. Под ним расходились трещины. Вода выступила на поверхность, заливая снег.

– Не дыши, – тихо сказал Гром. – Медленно ползи назад. Не вставай.

Костя пополз. Лёд трещал, но держался. Ещё метр. Ещё. Он выполз на твёрдое и лёг, уткнувшись лицом в снег, мелко дрожа.

Гром перевёл дух. Показал: «Дальше. Осторожно».

Они обошли датчики и вышли к ферме через час. Старые постройки, полуразрушенный сарай, дом с провалившейся крышей. Всё занесено снегом по самые окна.

Гром подполз к краю поляны и долго лежал, наблюдая. Никакого движения. Никаких звуков. Только метель.

– Ждите здесь, – приказал он. – Я пойду один. Если что – уходите без меня. Соберётесь у старого дуба. Там переждёте.

– Гром… – начала Зина.

– Ждите, – отрезал он и скользнул в белую мглу.

Он двигался короткими перебежками, замирая, прислушиваясь, внюхиваясь. Снег скрывал его, но и сам мог скрывать опасность.

Подвал фермы был с торца, заваленный старыми досками. Гром разгрёб снег, приподнял доску. Внизу чернела пустота. Он достал фонарик, посветил. Картошка. Много. И банки. И даже пара мешков с мукой, чудом уцелевших.

Гром выдохнул. Удача.

Он вернулся к группе, забрал мешки, и они начали работать – быстро, молча, как машины. Мешки наполнялись картошкой, банки укладывались в рюкзаки. Костя трудился наравне со взрослыми, даже веселее – добыча грела душу.

Зина зачем-то полезла в дальний угол подвала.

– Сено, – сказала она, высунувшись. – Сухое! Можно взять для подстилок!

– Не надо, – резко сказал Гром. – Только еду. Быстро.

– Да чего ты… – Зина уже тянулась к сену.

– СТОЙ!

Гром рванул к ней, но поздно. Она дёрнула охапку сена, и в тот же миг из-под него вылетела тонкая струйка белого дыма. Газ. Автоматическая ловушка.

– Наружу! – заорал Гром. – Все наружу! Газ!

Зина закашлялась, выронила сено, попятилась. Гром схватил её за шиворот и вышвырнул из подвала. Костя уже вылез, мужики вытаскивали мешки.

Зина упала в снег, хватая ртом воздух. Её рвало, лицо посинело.

– Мама! – Костя бросился к ней.

– Не подходи! – Гром отшвырнул парня. – Она заражена. Вдохнула газ. Если подойдёшь – тоже отравишься.

– Но мама… – у Кости тряслись губы.

– Я сказал – не подходи!

Зина хрипела в снегу, выгибалась дугой, билась в конвульсиях. Её глаза закатились, изо рта пошла пена.

– Уходим, – скомандовал Гром. – Сейчас сюда прилетят.

– Нет! – Костя рванул к матери. Гром перехватил его, заломил руку, прижал лицом к снегу.

– Ты хочешь тоже сдохнуть?! – прошипел он в ухо. – Она уже мертва! Ты ей не поможешь! А если умрёшь ты – кто матери свечку поставит?!

Костя выл в снег, бился, но Гром держал крепко. Игнат и Серый уже подхватили мешки и бежали к лесу.

И тогда они услышали гул.

Низкий, тяжёлый, нарастающий. «Баба-Яга» поднималась откуда-то из-за леса, ведомая сигналом газовой ловушки.

– Вставай! – Гром рванул Костю на себя. – Бежим! Живо!

Он потащил парня за собой, не оглядываясь. Сзади Зина затихла, распластавшись в снегу, уже невидимая под новой порцией белой крупы, которую сыпало с неба.

Они бежали, проваливаясь в сугробы, задыхаясь, падая и снова вставая. Гул нарастал, становился оглушительным, земля дрожала от тяжёлых винтов.

Гром швырнул Костю в овраг, скатился сам. Сверху, прямо над ними, прошла «Баба-Яга». Она висела в воздухе метрах в тридцати, медленно поворачиваясь, сканируя местность тепловизорами.

Но метель была сильнее. Снег залеплял линзы, ветер сбивал сенсоры. Дрон покрутился, выпустил наугад две ракеты в лес (те взорвались впустую, подняв тучи снега) и ушёл в сторону.

Гром лежал на Косге, прижимая его к земле, и ждал.

Минута. Пять. Десять.

Тишина.

– Вставай, – сказал Гром, поднимаясь. – Идём.

Костя встал. Лицо его было белым, как снег, но слёзы уже замёрзли на щеках. Он посмотрел назад, туда, где осталась мать.

– Она… – начал он.

– Она знала, на что шла, – перебил Гром. – Мы все знаем. Идём.

Они пошли к старому дубу. Метель завывала, заметая следы, заметая память, заметая всё.

-–

В ту ночь в землянке Костя не спал. Сидел, глядя в стену, и молчал. Гром сидел рядом и тоже молчал.

– Ты мог её спасти? – спросил вдруг Костя шёпотом.

– Нет.

– А если бы попробовал?

– Тогда мы оба были бы там, – Гром кивнул в сторону, где осталась ферма. – И ты был бы один.

Костя долго молчал. Потом повернулся и посмотрел Грому в глаза. Взгляд у парня стал другим. Взрослым.

– Научи меня, – сказал он. – Всему, что умеешь. Чтобы я тоже мог… чтобы мама не зря…

Гром кивнул.

– Научу. Спи.

Костя лёг и через минуту задышал ровно – сон сморил его, как и всех детей этого мира, которые учатся жить с горем быстрее, чем взрослые учатся дышать.

Гром ещё долго сидел, глядя на огонь.

Зина, – подумал он. – Прости. Не уберёг.

Ответа не было. Только ветер выл снаружи, да где-то далеко гудели дроны, патрулирующие мёртвую землю.

-–

Конец флешбека.

Настоящее время. Землянка Грома.

Гром открыл глаза. Воспоминание ушло, оставив после себя горький привкус во рту и тяжесть в груди.

Рядом тихо спал Костя. Тот самый подросток, которого он вытащил с фермы. Теперь это был парень лет семнадцати, жилистый, молчаливый, надёжный. Он стал одним из немногих, кому Гром доверял.

Гром посмотрел на него, потом на Немую, спящую в другом углу.

Двести километров, – подумал он. – Через Зону Сборки. Через ад.

Справимся.

Он лёг, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Завтра начиналась подготовка к самому долгому переходу в его жизни.

-–

Глава 1.4 «Немая»

Она не всегда была Немой.

У неё было имя – Лида. Лида Королёва. Восемь лет, веснушки на носу, смешные косички и голос, который, как говорила мама, «звенел как колокольчик». Она любила петь. Любила бегать босиком по траве. Любила, когда папа подбрасывал её к потолку и ловил, а она визжала от счастья.

Это было три года назад. В другой жизни. На другой планете.

Гром нашёл её на пятый день после Кровавого вторника.

Он тогда ещё не был Громом. Он был просто Вадим, бывший оператор дронов, который чудом уцелел в первые часы хаоса и теперь брёл на восток, подальше от городов, подальше от дыма, подальше от смерти.

Деревня называлась Берёзовка. Когда-то там жило триста человек. Теперь там жила только тишина и трупы.

Гром шёл по главной улице, перешагивая через тела. Сфера не использовал здесь газ – деревня была слишком маленькой, слишком незначительной. Просто пулемётный обстрел с дронов, потом зачистка «Осами». Быстро, эффективно, без лишних трат ресурсов.

Он уже хотел развернуться и уйти – ничего ценного здесь не осталось, – когда услышал звук.

Тихий. Почти неслышный. Не плач, не стон. Скорее… скрип.

Гром замер, прислушался. Звук доносился из-за покосившегося забора, от дома с провалившейся крышей. Он осторожно двинулся туда, держа наготове монтировку – единственное оружие, которое у него тогда было.

За забором, в куче старого тряпья и соломы, сидела девочка.

Она была жива. Сидела, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад. Это её движение и создавало тот скрип – солома под ней шелестела.

Вокруг, в разных позах, лежали тела. Женщина – видимо, мать – заслоняла собой дверь в погреб. Мужчина – отец – лежал в трёх метрах, сжимая в руке охотничье ружьё, бесполезное против небесных убийц.

Девочка не плакала. Она просто сидела и смотрела перед собой пустыми глазами.

Гром подошёл ближе. Она даже не повернула головы.

– Эй, – тихо сказал он. – Маленькая… ты как?

Она молчала.

Он присел на корточки, заглянул в лицо. Глаза у неё были странные – не детские. Пустые. Выгоревшие. Такие глаза он видел у солдат после тяжёлых боёв. У детей таких быть не должно.

– Тебя как зовут? – спросил он.

Молчание.

– Ты понимаешь меня?

Она медленно повернула голову и посмотрела на него. Взгляд был тяжёлым, немигающим. Гром вдруг почувствовал себя неуютно под этим взглядом.

– Ты одна тут? – спросил он, хотя ответ был очевиден.

Девочка кивнула. Чуть заметно, но кивнула.

– Есть хочешь?

Снова кивок.

Гром полез в рюкзак, достал банку тушёнки (одну из трёх, что нёс с собой), открыл, протянул ей. Она взяла, посмотрела на мясо, потом на него. И вдруг, впервые за всё время, в её глазах мелькнуло что-то похожее на вопрос.

– Ешь, – сказал Гром. – Не бойся.

Она ела медленно, аккуратно, как будто разучилась это делать. Гром сидел рядом и смотрел на неё. Мысли в голове метались: брать с собой? Не брать? С собой – верная смерть, он сам не знал, куда идёт и выживет ли. Оставить – верная смерть здесь, среди трупов.

Девочка доела, вытерла рот рукавом и снова уставилась на него.

– Ты говорить умеешь? – спросил Гром.

Она покачала головой. Потом открыла рот и издала хриплый, сиплый звук. Горло у неё было… другое. Не ранено, просто будто отключено.

– Не можешь? – уточнил Гром.

Она кивнула.

Он вздохнул. Война. Горе. Шок. Бывает, люди теряют голос. Может, пройдёт. Может, нет.

– Ладно, – сказал он. – Пойдёшь со мной. Если хочешь.

Она встала и подошла к нему. Взяла за руку. Рука была маленькая, холодная, цепкая.

Гром оглянулся на тела её родителей.

– Простите, – тихо сказал он. – Я её не брошу. Обещаю.

Они ушли из Берёзовки через час. Девочка шла молча, не оглядываясь.

-–

Первое время Гром ждал, что она заговорит. Проходит шок, пройдёт и немота. Но шли недели, месяцы, а она молчала. Иногда открывала рот, пыталась что-то сказать, но из горла вырывался только хрип. Врача не было, лечить некому. Так и осталась Немой.

Но со временем Гром заметил странность.

Она чувствовала дронов.