III

Ко времени нашего разговора с Люсией о бывших женах прошло уже больше года с той ночи, когда Питер оставил меня сидящей в кресле его тети Джанет.

Я просидела в нем четыре с половиной часа. Точно знаю, потому что при звуке отъезжающего такси взгляд мой упал на часы в форме банджо, подаренные моим дедушкой. Они показывали десять минут седьмого. Возле меня лежала нераспечатанная пачка сигарет. Несколько сигарет сломалось, пока мне удалось справиться с упаковкой. Закурив наконец, я попыталась осознать, что никакого Питера больше нет, но вместо этого передо мной начали проноситься картинки из нашего прошлого. Прямо как фильм. Может быть, кадры мелькали слишком быстро, но зато они были цветные, а не черно-белые, да к тому же полные звуков и запахов.

Лондонская зима. (За четыре месяца в Англии и в Париже мы потратили все до последних пенни из тех чеков, что нам подарили на свадьбу. После этого Питеру пришлось долгое время усердно трудиться. Он рассчитывал стать блестящим репортером или театральным критиком; последнего мне бы хотелось гораздо больше, потому что я очень любила театр.)

После второго завтрака мы мчались обычно на Пэлл-Мэлл обналичить чек в банке «Браун Шипли», а затем торопливо шли по Стрэнду к американскому бару «Романо», чтобы успеть туда до двух тридцати – времени, когда там прекращали обслуживать. Мы, как правило, успевали. Пыхтя, оказывались у входа в два двадцать пять.

Скотча и содовой Питер заказывал сразу столько, чтобы хватило на оставшуюся часть дня. Внутрь просачивалось немного тумана. Помню его запах, который мешался с дымным привкусом виски. Огни, бликовавшие в бутылочках «Швепса» на столе. Тихий бас Питера, говорящего, до чего я хорошенькая, какая веселая предстоит нам жизнь и сколько прекрасных есть мест на свете, куда мы в ближайшее время отправимся, едва у нас снова появятся деньги. Москва и Буэнос-Айрес, Будапешт и Китай…

После третьей порции виски со льдом и содовой тема менялась.

– Я научу тебя правильно пить, моя милая Петти. Жены у большинства мужей пьют так неумело. Хороший скотч… Он в дни больших горестей поддержит тебя, но я никогда не позволю большим горестям тебя коснуться. Нет горестям и нет младенцам. По крайней мере, в ближайшие годы. Ты для этого чересчур молода и красива. Не хочу, чтобы тебе было больно.

Ребенок все же у нас родился, после того как мы возвратились домой, а Питер стал зарабатывать сорок пять долларов в неделю. Он очень по этому поводу тревожился. То беспокоился, сможем ли мы вообще его содержать, то волновался, не будет ли мне слишком больно и стану ли я потом снова хорошенькой. Ему было тогда двадцать два года, мне – двадцать один. Наши семьи решили, что нам следует вести самостоятельную борьбу за существование. Предполагалось, что таким образом молодые люди скорее прочувствуют, что такое реальная жизнь. Вот только они заблуждались, с нашей подачи, насчет реальных заработков Питера. Мы им сказали, что он получает семьдесят пять долларов в неделю.

Мысль о ребенке, когда я с ней свыклась, начала меня радовать. «У меня будет сын, похожий на Питера», – думала я, и это было приятно.

Питер сказал:

– Куда, черт возьми, мы денем его в квартире, которая состоит из гостиной, спальни и ванной? Нам никогда уже больше не остаться с тобой наедине. Он отнимет все твое время. Этих младенцев ведь беспрерывно требуется мыть, качать и кормить.

Я сказала:

– Кухонный альков, наверное, для него подойдет. И пусть он подолгу гостит у моих родителей, чтобы ты не уставал от него.

– О боже! – воскликнул Пит. – Они ведь еще, кажется, постоянно плачут.

– Не знаю, Пит. Скажи, я очень скверно выгляжу?

– Нет, конечно. Уверен, ты с этим справишься.

Рожать я отправилась домой в Бостон. Чувствовала, что, как бы все не прошло, легче перенести это будет без Пита, который с несчастным видом станет мне помогать.

Ребенок и впрямь оказался мальчиком. С огромными синими глазами и пушком светлых, как у Пита, волос. Весил он восемь с половиной фунтов.

В светлые промежутки, когда проходило ощущение, что у меня больше нет ни энергии, ни интереса к чему-либо в мире и ни то ни другое уже никогда не вернется, я была от него без ума.

Пит приехал, естественно, на него поглядеть. Но гораздо сильнее, чем ребенку, радовался тому, что я опять похудела, и говорил в основном об этом, а насчет сына только сказал:

– Ты Патрисия, поэтому назовем его Патриком. К тому времени, как он вырастет, имя наверняка станет редким и будет звучать солидно.

Я не возражала. Мне показалось забавным, что моего ребенка зовут Патрик. Проведя с ним вместе три месяца, я отправилась без него на две недели в Нью-Йорк навестить Пита и подыскать более подходящую квартиру. С появлением сына на свет идея поселить его в кухонном алькове решительно перестала казаться мне здравой.

Ребенок умер на второй день моего пребывания в Нью-Йорке.

* * *

Когда я возвратилась к мужу, выяснилось: с финансами у нас полный крах. Мы скрыли от наших семей, что не в состоянии оплатить мои больничные расходы, и Питер занял на это деньги, а его расчет на десятидолларовую прибавку к недельному заработку не оправдался. Ему прибавили только пять.

Не слишком счастливый период. Питера раздражало, особенно если он уставал, что я так много плачу из-за потери ребенка. Сам он, казалось, совершенно не горевал о нем, и это уже обижало меня.

Какое-то время спустя ситуация немного улучшилась. Наши семьи, начав догадываться, до чего мы бедны, стали посылать нам ко дню рождения чеки и оплачивать наши долги. Мы переехали в другую квартиру ближе к западной границе Гринвич-Виллидж. Наш новый дом был с плоской крышей. Жаркими августовскими вечерами мы сидели на ней, вновь строя планы по поводу стран, в которые скоро отправимся (правда, не настолько скоро, как представлялось нам год назад), и что будем там делать.

Сосед, живший через дорогу от нас, великолепно играл Шопена. Я с упоением слушала, положа голову на плечо Пита и ощущая себя совершенно умиротворенной.

И вот однажды:

– Нам, Петти, придется бюджет скорректировать, чтобы потратиться для меня на новые туфли. Мои по бокам уже лопнули, и подошвы протерлись.

– Пит, это просто трагедия. Мне и так уже в течение месяца не удается умасливать продавца льда и хозяина прачечной. Сколько стоят мужские туфли?

– Ну раньше-то я покупал их за цену, которую вряд ли смогу заплатить теперь. Огромная разница.

А на другой день:

– Я видел пару за шесть долларов. Выглядят не слишком безобразно. Сможем ли мы сэкономить на этой неделе три доллара и еще три на следующей, детка? – И, полный оптимизма по этому поводу, он принялся вырезать из картона стельки для прохудившихся туфель.

Мне сделалось совсем грустно. Бедняга Питер! Раньше он всегда был одет хорошо, хоть и несколько небрежно.

Новые туфли стали главным событием этих двух недель. Накануне второй выплаты он, возвратившись домой, весело сообщил:

– Мне в офис пришла телеграмма от дяди Харрисона. Он назначил нам встречу в отеле «Бревурт». Ждет нас к семи часам, чтобы отвести на грандиозный ужин. Скорее, Пет, одевайся, а то опоздаем. Жаль, что сегодня уже не завтра и я не могу надеть красивые новые туфли.

За две недели ожидания они из «не слишком безобразных» превратились в «красивые»!

Мне удалось вполне сносно принарядиться. От моего приданого еще уцелели кое-какие вещи, выглядевшие презентабельно. Только одна проблема…

– Пит, как, по-твоему, лучше? Чулки, на одном из которых пошла стрелка, но с внутренней стороны ноги, или другие, где есть небольшая дырочка, но посередине?

– Ох, дорогая, у тебя что, все чулки рваные?

– Боюсь, что да…

Мы остановили свой выбор на паре со стрелкой, и превосходнейший ужин, устроенный дядей, прошел самым великолепным образом.

На следующий день Питер явился домой каким-то смущенным. Я поискала взглядом «красивые новые туфли», но на нем их не обнаружила. В руке он нес небольшой пакет.

– Это, Петти, тебе. Подарок.

Он купил мне три пары чулок.

* * *

На следующей неделе ему повысили зарплату еще на десять долларов, а через месяц я, ответив на объявление в «Таймс» о вакансии копирайтера и солгав, что имею соответственный опыт работы, получила место, а с ним недельный оклад в сорок долларов. Рекламные тексты, которые мне теперь требовалось сдавать по утрам, сперва сочинял вечерами за меня Пит, потом я освоила это дело сама, но главное, что у нас неожиданно появились деньги и на служанку, и на то, чтобы Пит мог по дороге из конторы зайти куда-нибудь выпить, и на то, чтобы ежедневно ужинать не дома, и на джин для вечеринок.

После этого мы продержались только год.

Пить я и Питер умели. Он не шумел, а я не начинала по-идиотски хихикать. Ни он, ни я не падали под конец вечера с бледными лицами и кружащимися головами на первую подвернувшуюся кровать. При этом, однако, Питер после восьми выпитых порций начинал прижимать к себе любую партнершу в танце гораздо сильнее, чем после трех, а у меня, по мере увеличения количества выпитого, значительно возрастали благосклонность и интерес к сладкоречивым ухаживаниям мужчин.

Мы все еще были влюблены и остро ревновали друг друга, в то же время отвергая ревность как вопиюще старомодное чувство.

Питер поощрял мои ужины и танцы с изредка появлявшимися богатыми друзьями из пригородов, когда они приглашали меня в такие фешенебельные места, которые сам он позволить себе не мог. Ему хотелось, чтобы я там весело проводила время. Он, в свою очередь, завел знакомство с несколькими хорошенькими чужими женами, которые звали его то на партию в бридж, то на чаепитие, лелея, кажется, куда более далеко идущие планы. Питер над этим посмеивался, но встречи с ними доставляли ему удовольствие.

Тем не менее мы ревновали. Я – когда во время одной вечеринки наткнулась на него, целующего пару очаровательных плеч; я промолчала, но возмутилась. Он – когда я после вечеринки в Нью-Джерси и пустяшной автомобильной аварии, случившейся после нее, вернулась домой вся встрепанная, лишь к пяти часам утра. Питер встретил меня с веселой невозмутимостью современного мужа, но в глазах его пылала ярость.

Стоит только начать, и уже трудно остановиться.

Пока я проводила выходные на берегу моря, Питер провел ночь с одной из питавших необоснованные надежды чужих жен. Он рассказал мне об этом. Мы с ним придерживались политики честности.

Я обошлась без сцен на сей счет, только вот прежних чувств к Питеру с той поры уже не испытывала.

Самой изменить ему мне казалось совершенно немыслимым, но я изменила через несколько месяцев после этого эпизода.

Питер проводил выходные в Филадельфии, а мне позвонил Рики с вопросом, нельзя ли ему выпить с нами в субботу, как у нас заведено. Я объяснила, что Питера нет. Тогда он предложил мне посетить с ним вместе разные веселые места и развлечься.

Ничего нового для меня. Я десятки раз принимала подобные приглашения, и часто моим компаньоном оказывался именно Рики.

Он был самым давним другом Пита. С подготовительного класса школы и так далее. Очаровательнейший Рики. Я ему нравилась. Мы замечательно танцевали вместе. Обычно он пару раз за вечер меня целовал, и Пит знал об этом. Не думаю, что в тот день Рики имел на мой счет какие-то далеко идущие планы.

Нам захотелось чего-то рискового. Мы поехали в Гарлем. Вечер выдался теплый. Гарлем был чересчур многолюден и липок. Поэтому Рики сказал:

– Давай-ка лучше ко мне. Выпьем чего-нибудь прохладительного. Послушаем симфонию на фонографе. Гораздо приятнее и спокойнее.

У меня не нашлось никаких возражений. Было довольно рано, и спать мне еще не хотелось.

Рики смешивал джин с тоником. Какое-то время мы сидели на широком низком подоконнике, любуясь Вашингтон-сквер. Рики ставил пластинки, продолжал смешивать джин с тоником. Мы говорили о Голсуорси, Уэллсе и Беннетте, насколько я помню. Мне очень нравился Рики.

А потом – то ли дело было в летней ночи, то ли в физическом влечении, то ли в коктейлях – в Рики проснулся пещерный человек. Сперва меня его поведение ошарашило. Затем я, разозлившись, сказала:

– Сию же секунду прекрати, Рики.

Это было, когда он, оторвавшись от моих губ, начал целовать шею.

Он замер на минуту, обхватив меня за плечи. Я снизу вверх посмотрела ему в лицо. Он был выше меня примерно на фут. Приятный молодой человек с каштановыми волосами.

– Извини, – сказал он.

– Не напускай на себя такой трагический вид, Рики. Твоя несчастная физиономия вовсе не тешит мою гордость.

Он рассмеялся и снова поцеловал меня. А через мгновение повторилась пройденная уже сцена. С той только разницей, что на сей раз у меня пропала охота противиться. Любопытство? Желание? Чувство, что я имею право на авантюру, раз Питер уже позволил себе похожий эксперимент? Не могу теперь вспомнить. Так много всего было потом.

Проснулась я в шесть утра. Рики мирно спал. Под каким углом я ни смотрела на его привлекательную голову, она вовсе не казалась головой злодея.

Я вспомнила о Питере и подумала, что меня сейчас стошнит. Поэтому, встав тихонько, приняла душ и оделась. Рики по-прежнему спал. Я оставила ему записку. Помню ее наизусть.

«Рики, я не бьюсь в истерике, но чувствую, что не смогу придумать, о чем говорить за завтраком. Звякни нам как-нибудь».

Истерика не замедлила накатить, едва я вернулась домой. Поколения моих добродетельных прародительниц сидели вокруг, проклиная меня. Затем мысли о проблеме с Питером вызвали новый приступ истерики.

Ощутив себя страшно голодной, я пошла в кофейню к Элис Маккалистер и плотно позавтракала.

Питер должен был прибыть в шесть вечера, но я уже к четырем поняла, что не смогу ему признаться. Поставить своего теоретически современного молодого мужа перед фактом измены жены было выше моих сил.

Поэтому я решила проблему с Питером по-другому. Снова помылась (на сей раз не под душем, а приняв ванну), тщательно накрасилась и встретила его вместо признания чаем с булочками.