Цитаты из книги «Леонардо да Винчи»

А однажды он излил на бумагу страдальческий вопль: “Я-то думал, что учусь жить, а оказывается, все это время учился умирать”[170].

На листе с рисунками, изображающими водяные и солнечные часы, он оставил горестное замечание, в котором сквозит грустная мысль о недоделанной работе: “У нас нет недостатка в приборах, измеряющих жалкие наши дни, которые лучше было бы не расточать попусту, не оставляя никакой памяти в умах людей”[168].

Стремление Леонардо точно изображать внешние проявления внутренних человеческих порывов в итоге станет его главным стимулом не только в творчестве, но и в занятиях анатомией. Ему непременно хотелось узнать, какие нервы связаны с головным мозгом, а какие – со спинным, какие мышцы они приводят в движение, какие именно лицевые движения связаны с другими. Он даже попытается, рассекая человеческий мозг, угадать, где именно происходит встреча чувственного восприятия, эмоций и движения. К концу творческого пути попытки понять, как именно человеческий мозг и нервы преобразуют чувства в телесные движения, превратятся в какое-то наваждение. Зато он заставит “Мону Лизу” улыбнуться.

“Нужно проследить жесты в зависимости от тех состояний, которые случаются с человеком… Движения должны быть вестниками движений души того, кто их производит… Картины или написанные фигуры должны быть сделаны так, чтобы зрители их могли с легкостью распознавать состояние их души по их позе… Фигура не достойна похвалы, если она, насколько это только возможно, не выражает жестами страстей своей души”[167].

Он стремился изображать не только moti corporali – телесные движения, но и их взаимосвязь с atti e moti mentali, то есть с “порывами и движениями души”[163].

Пускай даже незавершенные, “Поклонение волхвов” и “Святой Иероним” показывают, что Леонардо изобрел новый стиль, трактуя повествовательные сюжеты и даже портреты как психологические изображения. Такой подход к искусству отчасти объяснялся любовью Леонардо к карнавальным шествиям, театральным постановкам и прочим придворным увеселениям: он знал, как актеры разыгрывают различные чувства, и умел по губам и глазам зрителей угадывать их реакцию на увиденное. А еще, вероятно, здесь сказался темперамент итальянцев, которые тогда, как и сейчас, очень красноречиво жестикулировали. Леонардо очень любил запечатлевать жесты и мимику людей в своих записных книжках.

Потому-то, когда он уже умирал, рядом с его постелью находились недописанные шедевры. Как бы это ни раздражало нас сегодня, в нежелании Леонардо объявлять картину готовой и расставаться с ней таилась мучительная и в то же время окрыляющая подспудная мысль: он понимал, что всегда может научиться еще чему-нибудь, овладеть новой техникой, или, как знать, его посетит внезапное озарение. И он был прав.

Была и другая, еще более глубокая причина, почему Леонардо не закончил картину: замысел он предпочитал исполнению. Как уже знали его отец и другие люди, когда составляли контракт на выполнение этого заказа, 29-летнему Леонардо легче было отвлечься на будущее, чем сосредоточиться на настоящем. Это был гений, которого лишало дисциплины собственное усердие.

Почему? Отчасти, возможно, потому, что стоявшая перед ним задача оказалась неподъемной для перфекциониста. Как писал Вазари, Леонардо начинал много произведений и не заканчивал их: “в самых замыслах его возникали такие тонкие и удивительные ухищрения”, что ему “казалось, что рука не может достигнуть совершенства в изображении задуманных им вещей”. По словам Ломаццо, другого раннего биографа Леонардо, тот “никогда не заканчивал начатые работы, потому что питал столь возвышенные представления об искусстве, что находил изъяны даже там, где другие видели чудо”[154].

В итоге у него получился настоящий смерч из сильных человеческих чувств. Леонардо не только отобразил каждый душевный порыв людей, первыми лицезревших младенца Христа, но и представил Богоявление в виде неистового вихря, в котором каждого участника действа захлестывают чужие эмоции, а потом в эту воронку засасывает и самого зрителя.