После этого она каждое утро занималась необходимыми делами.

Первым делом девочка опорожнила медный сосуд, которым пользовалась как горшком, вылив его содержимое в компостную кучу, потом вымыла его горячей водой со щелоком и снова повесила на место, на крюк. Луиза не сомневалась, что мать хотела бы от нее именно этого. Правда, усилия отчаянно утомили ее, и она снова легла спать.

На следующее утро девочка сумела накачать воды в ведро, сняла с себя грязную одежду и вымылась с головы до ног с куском драгоценного мыла, которое ее мать варила из овечьего жира и древесной золы. Она с восторгом увидела, что бубоны в ее паху почти исчезли. Она сильно нажала на них пальцами, но ощутила только слабую боль.

Когда ее кожа порозовела и сияла чистотой, Луиза почистила зубы, обмакивая палец в соль, и перевязала крысиные укусы полоской холста из медицинской коробки матери. А после этого достала из сундука чистую одежду.

На следующий день Луиза снова ощутила голод. Она поймала одного из кроликов, которые беспечно прыгали по саду, и, держа его за уши, заставила себя сломать ему шею палкой, которую отец держал специально для этого. Выпотрошив кролика и сняв с него шкурку, как учила ее мать, Луиза разрубила его на четыре части и положила в кастрюлю вместе с луком и картофелем. И когда она ела рагу, она обгладывала косточки дочиста.

На другое утро она отправилась в конец фруктового сада и привела в порядок могилы родителей. До этого она не выходила за пределы своей ограды, но теперь расхрабрилась, пролезла в дыру в живой изгороди и подкралась к оранжерее. Там она осмотрелась, убеждаясь, что ее никто не видит. Но поместье казалось совершенно безлюдным. Луиза выбрала самые нарядные цветы в горшках – их множество стояло здесь на полках – и погрузила на ручную тележку. Вернувшись в свой сад, она тщательно посадила эти цветы на аккуратно выровненные могилы. Работая, Луиза разговаривала с родителями, рассказывая им все до последней мелочи о крысе, и о кролике, и о том, как она варила рагу в черном котле на треноге.

– Мне так жаль, что я пользовалась твоей лучшей медной кастрюлей, мама! – Луиза от стыда опустила голову. – Но я ее отмыла и повесила на место.

Когда украшение могил приблизилось к завершению и Луиза осталась довольна, ее вновь одолело любопытство. Снова проскользнув через дыру в изгороди, она окольным путем, через пихтовую рощу, направилась к большому дому, с южной стороны.

Дом выглядел холодным и тихим: все окна закрывали ставни. Когда Луиза осторожно подергала парадную дверь, то обнаружила, что та заперта на замок и засов. Луиза уставилась на крест, который кто-то неаккуратно начертил на двери красной краской. Краска растеклась по дверной панели, как слезы. Это было предупреждение о чуме.

Луиза вдруг почувствовала себя одинокой и брошенной. Она села на ступени перед дверью:

– Похоже, я осталась одна в целом мире! Все остальные умерли!

Но наконец она встала и в отчаянии бросилась вокруг дома к черному входу, к двери в кухню и комнаты слуг. И подергала ее.

К изумлению Луизы, дверь открылась.

– Эй! – позвала она. – Есть тут кто-нибудь? Сталс! Ганс! Вы где?

Кухня оказалась пуста. Луиза пересекла ее и заглянула в буфетную:

– Эй!

Никто ей не ответил.

Луиза прошла через весь дом, заглядывая в каждую комнату, но никого не нашла. Однако она везде видела следы поспешного бегства семьи. Луиза ни к чему не прикоснулась и ушла, аккуратно прикрыв за собой кухонную дверь.

Когда она возвращалась в свой коттедж, ей кое-что пришло на ум. Она повернула в сторону, к часовне в конце розария. Там находилось семейное кладбище. Некоторые из надгробий стояли здесь уже две сотни лет и поросли зеленым мхом. Но рядом с часовней Луиза увидела ряд свежих могил, на которые еще даже не установили камни. Букеты и венки на них поблекли и увяли. Имена и прощальные слова были написаны на картонных табличках с черной окантовкой, стоявших над каждым холмиком. Чернила размыло дождем, но Луиза смогла прочитать надписи. И одна из них сообщала, что здесь лежит Петронелла Катрина Сюзанна ван Риттерс.

Ее подруга лежала между двумя младшими братьями.

Луиза быстро вернулась в коттедж. В ту ночь она долго рыдала. А когда проснулась утром, снова почувствовала себя больной и слабой, ее горе и одиночество стали почти невыносимыми. Луиза заставила себя выйти во двор и умыться у насоса.

Вдруг она вскинула голову; вода потекла ей в глаза и закапала с подбородка. Девочка прислушалась – и ее лицо вспыхнуло радостью. Синие глаза сверкнули.

– Люди, – вслух сказала она. – Голоса…

Голоса, едва слышные, доносились со стороны большого дома.

– Они вернулись. Я больше не одна.

С мокрым лицом она бросилась к дыре в живой изгороди и, проскочив сквозь нее, побежала к большому дому. Голоса становились все громче. У помещения для пересадки растений рядом с оранжереей она остановилась, чтобы перевести дыхание. Девочка уже собиралась выскочить на лужайку, но некий инстинкт предупредил ее об осторожности. Луиза замерла на месте, потом украдкой выглянула из-за угла красной кирпичной стены.

И ее пробрало ледяным холодом от ужаса.

Она ожидала увидеть на гравийной подъездной дороге кареты с гербами Риттерсов, семью и конюхов и лакеев, хлопочущих вокруг хозяев. Но вместо этого в парадные двери вбегали и выходили оттуда чужие люди, вынося охапки серебряных приборов, одежды и прочего. Дверь была открыта нараспашку, ее разбитые филенки пьяно болтались на петлях.

Грабители грузили добычу на целый ряд тачек, крича и смеясь от восторга. Луиза видела, что это городское отребье из доков и трущоб, целая армия сбежавших из тюрем и бараков, открывшихся после того, как городское правительство смело чумой. Они были одеты кто в лохмотья, кто в старые военные мундиры, а кто и в богатые костюмы, украденные где-то.

Один бандит, в высокой шляпе с перьями, вышел наружу, пошатываясь; он держал в одной руке большую квадратную бутыль джина, а в другой – большой золотой поднос. Его красное пьяное лицо повернулось в сторону Луизы. А она, ошеломленная увиденным, не успела спрятаться за стеной, и бандит ее заметил:

– Женщина! Клянусь Сатаной и всеми чертями ада, настоящая женщина! Молодая и сочная, как спелое красное яблочко!

Он уронил бутыль и выхватил из-за пояса меч:

– Эй, иди-ка сюда, маленькая прелесть! Дай-ка посмотреть, что ты там прячешь под своими юбочками?

Он ринулся вниз по ступеням.

Его приятели пронзительно заорали:

– Женщина! За ней, ребята! Тот, кто ее поймает, получит вишенку!

Толпа мерзавцев помчалась через лужайку к Луизе.

Она развернулась, чтобы бежать. Сначала девочка инстинктивно направилась к коттеджу, но тут же сообразила, что бандиты слишком близко и она окажется там в ловушке, словно кролик в норе, преследуемый стаей хорьков. И повернула через конский выгул к лесу. Земля была мягкой, сырой, а ноги Луизы еще не окрепли в полной мере после болезни. Грабители догоняли, их крики становились все громче и восторженнее. Луиза добралась до деревьев, лишь ненамного опередив вожаков, но она прекрасно знала этот лес, потому что всегда играла здесь. Она неслась по извилистым тропинкам, едва различимым в траве, ныряя в самые густые заросли ежевики и дрока.

Каждые несколько минут она останавливалась, чтобы прислушаться, и каждый раз голоса преследователей звучали тише. Наконец они окончательно умолкли.

Ужас Луизы слегка ослабел, но она понимала, что покидать лесное укрытие слишком опасно. Найдя сплошные заросли терна, она заползла под ветки на животе, полностью скрывшись. А потом зарылась в сухую листву, оставив открытыми только рот и глаза, чтобы наблюдать за поляной, которую она только что покинула. И лежала там, тяжело дыша и дрожа.

Постепенно Луиза успокоилась, но лежала не двигаясь до тех пор, пока длинные тени деревьев не вытянулись на земле. И поскольку она уже не слышала звуков погони, то медленно поползла обратно к поляне.

Луиза уже хотела встать, когда ее обоняние уловило запах табачного дыма.

Луиза прижалась к земле. Ужас вернулся. После многих напряженных минут она медленно приподняла голову. В дальнем конце поляны сидел мужчина, прислонившись спиной к стволу высокой березы. Он курил глиняную трубку с длинным чубуком, но его взгляд настороженно метался из стороны в сторону.

Луиза сразу его узнала. Это был тот самый мужчина в шляпе с перьями, который первым заметил ее и потом возглавлял погоню. Он находился так близко, что Луиза слышала, как попыхивает его трубка. Она зарылась лицом в листву и постаралась совладать с дрожью. Девочка не знала, что он может с ней сделать, если найдет, но чувствовала, что это окажется хуже самых страшных ночных кошмаров.

Она лежала, прислушиваясь к тому, как он затягивается дымом, и ее ужас все нарастал. Мужчина вдруг громко высморкался. Нервы Луизы чуть не лопнули. Ей понадобилась вся ее храбрость, все самообладание, чтобы не вскочить и не броситься бежать.

Время как будто остановилось; наконец Луиза почувствовала, как начинают мерзнуть ее голые руки. Но все равно не поднимала головы. Потом она услышала шорох листьев и тяжелые шаги через поляну. Они замерли почти у ее головы, и грубый низкий голос проревел:

– Так вот ты где! Я тебя вижу! Я иду к тебе! Беги! Тебе лучше убежать!

Застывшее на мгновение сердце Луизы ожило и заколотилось о ребра, но она вынудила себя лежать неподвижно.

Снова наступило долгое молчание, потом шаги стали удаляться от того места, где она лежала. Мужчина на ходу бормотал:

– Вот ведь мелкая грязная шлюха! Да она, наверное, все равно вся в оспинах!

Луиза лежала все так же неподвижно, пока не стемнело окончательно и она не услышала уханье совы на верхушке большой березы. Тогда она встала и осторожно пошла через лес, вздрагивая и дрожа при каждом шорохе и писке мелких ночных существ.

Несколько дней Луиза вовсе не выходила из коттеджа. Днем она погружалась в отцовские книги. Одна в особенности зачаровала ее, и Луиза прочла ее от корки до корки, потом начала сначала. Книга называлась «В темнейших глубинах Африки». В ней содержались истории о странных животных и диких племенах огромных волосатых людей, живших на верхушках деревьев, о племенах, которые поедали других людей, и о крошечных пигмеях с одним-единственным глазом посреди лба… Это чтение стало чем-то вроде успокоительной микстуры для страхов Луизы. Однажды вечером она заснула прямо за кухонным столом, уронив золотую голову на книгу, а рядом трепетал огонек лампы.

Этот свет проникал наружу через окно без занавесок, падая на проход в живой изгороди. Две темные фигуры, проходившие по дороге, остановились и обменялись несколькими тихими словами. Один из мужчин подошел к передней двери коттеджа, а другой обогнул дом, приблизившись к задней двери.

– Эй, ты кто?

Резкий оклик разбудил Луизу, она мгновенно вскочила на ноги.

– Мы знаем, что ты там! Выходи!

Она бросилась к задней двери, быстро отодвинула засов и тут же, распахнув дверь, метнулась наружу, в темноту. Но в то же мгновение тяжелая мужская рука упала ей на шею, и Луизу подняли в воздух, как котенка.

Тот мужчина, который держал ее, открыл вовсю заслонку лампы и направил свет на ее лицо:

– Кто ты?

При свете Луиза узнала его красное лицо и пышные усы.

– Ян! – пискнула она. – Это я! Луиза! Луиза Ливен!

Ян был лакеем ван Риттерса. Воинственность стекла с его лица, медленно сменившись удивлением.

– Малышка Луиза! Это и вправду ты? Мы думали, ты умерла вместе со всеми.

Несколько дней спустя Ян вместе с Луизой отправился в Амстердам в телеге, на которую погрузили остатки имущества семьи ван Риттерс. Когда Ян привел девочку в кухню Хьюс-Брабанта, выжившие слуги столпились вокруг нее с приветствиями. Луизу всегда любили в людской за ее миловидность, приятные манеры и солнечный характер, и теперь они вместе с ней горевали, услышав о смерти Анны и Хендрика. Они с трудом могли поверить, что крошка Луиза, которой было всего десять лет, сумела выжить без родителей и друзей, что она сама, собственными силами и решительностью, одолела болезнь. Повариха Элиза, бывшая близкой подругой ее матери, сразу же взяла девочку под свое крылышко.

Луизе пришлось снова и снова рассказывать свою историю по мере того, как весть о ее победе над чумой распространялась среди слуг, рабочих и матросов с кораблей ван Риттерса и на его складах.

Каждую неделю Сталс, дворецкий и мажордом городского имения, писал отчеты и посылал их минхееру ван Риттерсу в Лондон, где тот нашел убежище от чумы с остатками своей семьи. В конце одного из докладов он упомянул о том, как спаслась Луиза, дочь учителя. Минхеер удостоил его ответом: «Позаботься о том, чтобы девочке дали работу в доме. Можешь ей платить как судомойке. Когда я вернусь в Амстердам, решу, что с ней делать».

В начале декабря, когда холод избавил город от последних признаков чумы, минхеер ван Риттерс привез свою семью домой. Его жену унесла болезнь, но в их жизнь ее отсутствие не внесло никаких перемен. Из двенадцати детей в живых остались лишь пятеро. Однажды утром, когда ван Риттерс пробыл в Амстердаме уже более месяца и разобрался с самыми насущными делами, требовавшими его внимания, он приказал Сталсу привести к нему Луизу.

Она вошла в библиотеку и остановилась у двери. Ван Риттерс оторвался от толстой бухгалтерской книги в кожаном переплете, в которую что-то записывал.

– Входи, дитя, – приказал он. – Подойди ближе, чтобы я тебя видел.

Луиза подошла к большому письменному столу. Она присела в реверансе, и ван Риттерс одобрительно кивнул:

– Твой отец был хорошим человеком, он научил тебя правильным манерам.

Он встал и отошел к высоким окнам эркера. С минуту он смотрел сквозь фасонные стекла на один из своих кораблей, с которого перегружали на склады тюки хлопка, привезенного из Индии. Потом повернулся обратно, чтобы рассмотреть Луизу. Она выросла с тех пор, как он видел ее в последний раз, лицо и тело оформились. Он знал, что девочка перенесла чуму, но благополучно выздоровела. На ее лице не осталось никаких следов болезни. Она была хорошенькой, по-настоящему хорошенькой, решил ван Риттерс. И это не была пресная красота правильных черт: лицо у девочки было внимательным и умным. Живые глаза сверкали драгоценной сапфировой синевой. Безупречная кожа Луизы обладала нежным сливочным цветом. Но самыми, наверное, привлекательными в ней выглядели волосы: она заплела их в две толстые косы и перекинула через плечи вперед. Ван Риттерс задал ей несколько вопросов.

Луиза старалась скрыть страх и благоговение перед ним и отвечать как можно более рассудительно.

– Ты продолжаешь учиться, дитя?

– У меня остались все отцовские книги, минхеер. Я читаю их каждый вечер перед сном.

– А чем ты занимаешься в доме?

– Я мою и чищу овощи, замешиваю тесто для хлеба и помогаю Петре мыть и вытирать кастрюли и сковородки, минхеер.

– Ты всем довольна?

– О да, минхеер! Элиза, повариха, очень добра ко мне, как родная мама.

– Думаю, мы можем найти для тебя более полезное занятие. – Ван Риттерс задумчиво погладил бороду.

Элиза и Сталс подробно объясняли Луизе, как она должна себя вести в присутствии хозяина.

– Всегда помни, что он – один из самых великих людей на всей земле! Всегда называй его «ваше превосходительство» или «минхеер». Делай реверанс, когда здороваешься и когда уходишь. И точно выполняй то, что он велит. Если он задает вопрос, отвечай прямо, но никогда не задавай вопросов сама. Стой прямо, не сутулься. Руки сложи перед собой и не вздумай вертеться или чесать нос!

Наставлений оказалось так много, что они просто запутали Луизу. Но теперь, когда она стояла перед ван Риттерсом, к ней вернулась храбрость. Он был одет в костюм из прекрасной ткани, его воротник сиял снежной белизной. Пряжки на его башмаках были из чистого серебра, а рукоятка кинжала у пояса сияла золотом и рубинами. Ван Риттерс обладал высоким ростом, а его ноги в черных шелковых чулках были стройными, как у человека вдвое моложе. И хотя его волосы уже тронула седина, они оставались густыми и были прекрасно завиты и уложены. Борода ван Риттерса почти вся поседела, но он подстригал ее в стиле Ван Дейка. Вокруг его глаз залегли веселые морщинки, но рука, которой он погладил бороду, выглядела гладкой, лишенной старческих пятен. На указательном пальце красовался огромный рубин. Однако, несмотря на все величие и достоинство, глаза смотрели добродушно. И Луиза почувствовала, что может верить ему, как всегда верила, что милостивый Иисус позаботится о ней.

– Гертруде нужно, чтобы кто-то за ней присматривал, – решил наконец ван Риттерс.

Гертруда, простенькая, но обидчивая семилетняя девочка, была младшей из выживших дочерей.

– Ты станешь ее компаньонкой, будешь ей помогать с уроками. Я знаю, ты девочка умная.

Луиза упала духом. Она уже так привыкла к Элизе, по-матерински доброй женщине, заменившей Анну на кухне в качестве главной поварихи. Ей не хотелось покидать атмосферу тепла и безопасности, царившую в комнатах слуг, и подниматься наверх, чтобы ухаживать за вечно хныкавшей Гертрудой. Она собралась возразить, но Элиза строго-настрого предупреждала ее, что противоречить нельзя. Она опустила голову и присела в реверансе.

– Сталс, позаботься, чтобы ее одели как следует. Ей теперь полагается плата как младшей няне, и у нее будет комната рядом с детской.

И ван Риттерс отпустил их, вернувшись к своим бумагам.

Луиза понимала, что должна стараться изо всех сил. Выбора ей не оставалось. Минхеер был повелителем всей ее вселенной. И Луиза прекрасно знала, что если попытается не подчиниться его диктату, то ее страданиям не будет конца. И постаралась завоевать Гертруду. Это оказалось нелегко, потому что девочка была требовательной и неразумной. Не довольствуясь тем, что Луиза рабски служила ей целыми днями, она могла позвать ее и ночью, если просыпалась от страшного сна или даже когда ей нужно было на горшок.

Но Луиза, всегда веселая и никогда не жаловавшаяся, постепенно заставила Гертруду полюбить себя. Она научила девочку простым играм, защищала от старших братьев и сестер, пела ей перед сном или читала сказки. Когда Гертруду мучили дурные сны, Луиза приходила к ней, обнимала и укачивала. Постепенно Гертруда перестала терзать Луизу по пустякам. Ее родная мать всегда представляла собой некую далекую фигуру под вуалью, и ее лица Гертруда просто не помнила. Но теперь девочка нашла ей замену и прониклась к Луизе щенячьим доверием. Вскоре Луиза уже могла справляться со вспышками ярости девочки, когда та с воем каталась по полу, швыряла в стену тарелки с едой или пыталась выпрыгнуть из окна в канал. До сих пор это никому не удавалось, а вот Луиза несколькими тихими словами могла успокоить Гертруду, после чего брала ее за руку и уводила в детскую. Через несколько минут девочка уже смеялась и хлопала в ладоши, повторяя за Луизой какой-нибудь детский стишок.

Сначала Луиза делала все лишь из чувства долга и по обязанности, но постепенно полюбила малышку.

Господин ван Риттерс был отлично осведомлен о переменах, происходящих с его дочерью. И когда изредка заглядывал в детскую или классную комнату, частенько одаривал Луизу добрым словом. На рождественском детском празднике он наблюдал, как Луиза танцует со своей подопечной. Луиза была подвижной и грациозной в танце, а Гертруда – коренастой и неловкой. Ван Риттерс улыбнулся, когда Гертруда подарила Луизе пару сережек с маленькими жемчужинками, а Луиза поцеловала ее и обняла.