В Хельсинки к тому времени уже оправились несколько от первоначального шока сами – и потому решили действительно начать исправлять положение. С военной точки зрения это выглядело довольно разумно, нанести удар во фланг противнику, который пытается в это время наступать вперёд. Поэтому во второй половине дня отряд под командованием полковника Виртанена (которому выдали ещё 20 танков с экипажами и 15 дополнительных гаубиц), перешёл в контрнаступление. Положение зиндрийского отряда сразу осложнилось…

Однако в Альверне беспокоились не только по поводу самой военной угрозы «неизвестно откуда взявшейся». В правительстве обсуждали ещё и другой назревающий конфликт, уже в их собственном мире…

А командиру эсминца Республики Сераф, который демонстративно патрулировал в этот момент акваторию спорных Криндельских островов, было не до высоких размышлений. Он отчётливо сознавал, что, хотя серафский флот в целом сильнее, но именно его судну выпадет сомнительная честь, вероятно, принять первый бой в уже почти неизбежном столкновении. «Как же неприятно играть роль агрессивной приманки, по которой должны ударить первыми», думал офицер. Впрочем, внешне это никак не проявлялось… кроме того, что он стал ещё строже, чем обычно, «гонять» подчинённых и требовать от них устранения любых выявленных недостатков.

– Это не мелочь, – неустанно твердил командир, указывая на тот или иной недочёт. – Из-за этого «пустяка» нас могут преждевременно отправить на дно.

Он ещё не знал, что, к счастью как для него, так и для зиндрийских моряков, этот бой не состоится. И что, более того, им предстоит довольно скоро объединить усилия, чтобы сражаться с другим противником в том море, о котором он ранее и не слышал никогда.

Не до каких-то отвлечённых рассуждений оказалось в тот день и майору Дилингу. Его батальон направили в авангард наступления на юге. Но ещё не успел авангард (включая и другие соседние части) пройти хотя бы треть расстояния, отделявшего их от Свири, как на пути внезапно оказалась дивизия СС «Норвегия». Хотя её и бросали в бой по частям, прямо с марша, однако это оказался противник очень зубастый, фанатичный и не прощающий ошибок. Поэтому майор радовался уже просто тому, что успели вовремя вырыть какие-никакие окопы и подтянуть немного тяжёлой артиллерии, которая в какой-то степени сдерживала вражеский натиск. Впрочем, судя по гремевшим вокруг разрывам, у противника этой самой артиллерии тоже имелось предостаточно.

Между тем, в контролируемом всё ещё финнами Петрозаводске ни оккупанты, ни местные жители не понимали до конца, кто же именно вёл бой недавно к востоку от города. Довести подобные сведения до рядовых солдат гарнизона, тем более до населения фактической колонии, финское командование не спешило. Однако в очередных выпусках газеты, издававшейся для местного населения, появилась следующая примерно заметка: «Коварный враг, воспользовавшись удачным для себя моментом, попробовал отнять наши земли. Но доблестные воины Великой Финляндии дали мерзавцам отпор и заставили их удалиться на почтительное расстояние».

Один из экземпляров издания вскоре попал в действующую армию. И там он вызвал скорее глухое раздражение: «Экое бахвальство, враг удалился, говорите? А кто тогда прямо сейчас по нам долбит из тяжёлых орудий и не собирается просто так отступать?». Подобные настроения появлялись не только в регулярной армии, но и в частях более индоктринированных – шюцкоре и Лотте Свярд.

Сведения о чём-то явно необычном, выбивающемся из привычных рамок, к первой половине дня 18 августа 1942 года распространились уже довольно далеко. К этому времени даже в Риме и Лондоне уже перехватили необычные радиосигналы из окрестностей Петрозаводска и Карельского перешейка, и понимали, что там работает немало явно военных радиостанций, использующих необычные частоты.

К тому моменту, кстати, в зиндрийском командовании более или менее разобрались, где находится образовавшийся стихийно портал. Штабисты вынуждены были, правда, обратиться к пожелтевшим уже от времени томам, составленным по рассказам прежних «гостей», оказавшихся на Тальфе 200–300 лет назад. И около полудня 18 августа 1942 года на карте, на том месте, где по данным авиаразведки «могла быть плотная городская застройка», появилась иная надпись: «Санктъ-Питербурхъ».

Но до всех этих географических и исторических тонкостей не было дела войскам, непосредственно находящимся на поле боя.

Вот и майор Дилинг, провожая взглядом летящие на юг четвёрки бомбардировщиков Зиндра, думал не о том, как именно называется та или иная страна, или даже соседняя местность. Он – как и его бойцы – испытывал чувство глубокого удовлетворения оттого, что на голову опасному врагу вскоре посыпятся бомбы, и что снабжение будет нарушено, или на фронт прибудет меньше подкреплений, чем могло бы приехать.

Никто из находившихся на фронте зиндрийских пехотинцев и артиллеристов не знал ещё, конечно, что в этот раз – впервые после нескольких дней противостояния – на вражеские позиции полетят не только фугасные и зажигательные бомбы, но и листы бумаги. В них ещё не успевшая толком просохнуть типографская краска на архаическом немецком гласила лишь:

«Мужи вермахта! К вам обращается верховное главнокомандование государства Зиндр! Наша страна вступила в противоборство с державой Суоми, и ваше присутствие на поле боя совершенно неуместно. Возвращайтесь к своим родным очагам и оставьте нас в покое!».

Текст был набран изящным готическим шрифтом – точно таким же, который нарисовали по памяти те самые перенесённые из Мекленбурга бывшие дуэлянты и их секунданты.

Восприятие событий

Вечер 19 августа 1942 года. Оберштурмфюрер Эрих Бёме был вполне удовлетворён прошедшим боем. «Всё-таки мы вломили этим уродам. Краснюки их каким-то газом оглупляющим обрабатывают, что ли? Не могут же реально они считать себя какими-то вымышленными зиндрийцами».

Офицер взял из рук денщика стакан горячего чая, отослал этого халдея кивком головы и, смакуя вкус напитка, стал вспоминать состоявшийся вчера допрос нескольких пленных пехотинцев. Лишь один из сдавшихся знал немецкий, да и то изъяснялся, словно саксонский курфюрст. Их всех, конечно, потом расстреляли, да и стоило ли возиться с теми, кто несёт такую дикую чушь, подумал Бёме. Впрочем, орудия у врага что надо. Только всё равно – крупповским пушкам нет равных во вселенной. И именно они проложат путь к его, Эриха Бёме, торжеству. Да, именно так! Пока солдаты колотятся там в боях, он собирает плюшки. И очень скоро уже воспользуется плодами победы.

Оберштурмфюрер вспомнил свои молодые годы – как он в родном Бергене гонял кошек по улицам, а затем, войдя во вкус, связывал их хвосты накрепко вместе и наблюдал, как они будут выпутываться из этой ситуации. Потом – как участвовал в контрабандной торговле, рассчитывая разбогатеть… но всё испортила чёртова депрессия, которой наверняка не было бы, не заправляй мировой торговлей всякие там Кацманы. А затем он встретил крепких и подтянутых молодых людей, открывших ему то, что он теперь давно считал непреложной истиной. И истиной нехитрой – главное крепко бить и метко стрелять, чтобы стать властелином мира. А в кого стрелять и зачем, фюрер решит…

Ещё через несколько минут над головой раздался гул моторов, потом где-то в стороне отрывисто залаяли зенитки, и наконец, раздались глухие удары разрывающихся бомб. Обертштумфюрер поморщился, словно его зубы впились в дольку лимона. «И они ещё смеют говорить, что не находятся ни на чьей стороне, а только защищают себя от финнов… Но ударили-то именно сейчас, когда мы готовимся к взятию этого проклятого Ленинграда. И, более того, уже сегодня так называемые зиндрийские бомбардировщики наносили удары по нашим войскам, которые сдерживают начавшийся только что натиск врага на Мгу. Нет, это не может быть случайностью. Наверняка всё подготовлено до мелочей, уже не один месяц этот коварный план продумывался. Однако пусть не надеются, наша воля к победе всё равно возьмёт верх над хитроумными выдумками неполноценных». Впрочем, дальше поток мыслей переключился на другую тему – как дальше командовать ротой, куда её вести в бой.

А в это же время сержант Элиас Варно, вернувшийся из разведки, глухим и надтреснутым голосом докладывал командующему 15-й стрелковой дивизией Зиндра об увиденном в вермахтовском тылу. Бывший преподаватель географии считал себя спокойным и уравновешенным человеком, которого ничто не могло выбить из колеи. Однако реальное положение дел в селениях, через которые прошли войска Германии, было слишком вопиюще – и суть произошедшего не требовала никакого перевода, была понятна практически без слов. Хватало одних только наблюдений. Впрочем, и кряжистого седобородого генерала тоже проняло – тем более тот, как догадывался полевой разведчик, уже знал о методах врага гораздо больше, чем только что прозвучало.

Молчание не продлилось, впрочем, долго. Генерал Дульс встал, и, прохаживаясь по кабинету (который, судя по обстановке, ещё недавно был обычным школьным классом – пока в эти места не пришла война), посмотрел в окно. Затем шумно выдохнул, упёрся могучими, словно корни дуба, руками, на которых бугрились вспученные вены, и произнёс:

Что ж, мы уже столкнулись ранее с культистами, поклоняющимся пауку, красующемуся на их знамёнах. Теперь – ещё один род той же секты, не менее злобный и опасный. Значит, будем их бить. Всеми доступными средствами – и теми, которые только появятся у нас в руках.

Варно осторожно спросил:

– А правительство даст согласие на такую большую кампанию? Вроде как с серафийцами у нас неладно…

Командующий кашлянул в кулак:

– Кхм. Правительство час назад утвердило срочно перевёрстанный бюджет на оставшиеся четыре месяца. А четверть часа назад по радио сообщили о начинающемся экстренном визите нашего главы правительства в Сераф, о том, что самолёт уже в воздухе.

Разведчик даже присвистнул.

Ещё минут через 15 командир роты 268-й стрелковой дивизии Ленфронта (эта передовая часть прорвалась до станции Пелла) с любопытством рассматривал одну из тех листовок, которую за несколько часов до этого разбросали самолёты Зиндра. Она была сдана бдительным немецким часовым начальнику станции, кабинет которого сейчас и осматривал командир.

– Реникса какая-то, пробормотал военный через полминуты. И сразу же позабыл об увиденном – вокруг шёл горячий бой, которым следовало командовать беспрестанно.

Немного дальше, во вражеском тылу, грохотали взрывы. Это две ночные эскадрильи зиндрийских ВВС бомбили 12-танковую дивизию панцерваффе. Ту самую, которая на следующий день могла бы участвовать в отбрасывании 947 и 952 полков с занятых позиций. Но сейчас часть тех танков, и того топлива, которые она должна была бы для этого использовать, горели. Нескольких танкистов также унесли в госпиталь, у двоих из них под утро поднялась температура, начался горячечный бред.

Гефрайтер Фишер оказался в числе тех, кому доверили 20 августа попытку ликвидации плацдарма. В ночь на эти сутки части 942, 947 и 952 стрелковых полков перегруппировались и с наступлением рассвета начали наступление вдоль обоих берегов Тосны. Гитлеровцы сражались отчаянно, беспощадно засыпая наступающие силы снарядами. Если бы этих снарядов оказалось немного больше, у них даже могло бы получиться. И, тем не менее, продвижение на плацдарме оказалось меньше, чем требовалось по плану, а фашистские силы удерживали почти полный контроль за рекой, мешая каким-либо перевозкам. 20 августа зиндрийцы не бомбили немецкие силы в этом районе, ограничиваясь разведкой; дело в том, что финские отряды вновь активизировались, стремясь разорвать подразделения, вытянувшиеся по фронту сравнительно узкой струной, окружить их и разгромить поодиночке. Именно на срыв этого удара направили основные силы ВВС.

Самолёты-разведчики кружили над Тосненским плацдармом и противостоящими ему германскими силами отнюдь не просто так, не из праздного любопытства. Командование твёрдо решило: пусть пока тактический и стратегический замысел сторон неведом, но хотя бы оперативную обстановку надо знать полноценно. И поэтому, несмотря даже на потери, пилоты всё время старались собирать информацию. А для этого следовало, презрев риск получить снаряд с земли или целую очередь истребителя, лететь в кипящий боем район.

К этому моменту уже довольно многие знали о появлении каких-то странных войск поблизости. Чего стоили хотя бы пролёты самолётов с никому не известными прежде опознавательными знаками. Но если солдаты и даже командиры полевых частей могли полагаться только на единичные наблюдения и (в случае немцев и финнов) непосредственную встречу в бою, то на уровне дивизий, корпусов и армий вырисовывалась уже гораздо более чёткая картина. Командующие высокого ранга начинали задаваться вопросом:

– Кто же это воюет, что это за неучтённые, незнакомые никому войска?

Естественно, чтобы ответить на этот вопрос, стали заново собирать и пересматривать те факты, которые уже были известны ранее, пусть и по отдельности. Итог оказался исключительно прост и очевиден: кто бы это ни был, но центр активности (и, соответственно, главная база «неизвестных») располагался к востоку от Петрозаводска. Осознав это, финские военачальники приказали своим войскам ещё усилить нажим, даже перебросили (невзирая на неудовольствие берлинских стратегов) пару дополнительных батальонов с основного фронта. На претензии в духе «вы ослабляете натиск на Ленинград» следовал ответ простой и неотбиваемый: «если не защитить наши основные позиции и не узнать заодно, в чём дело, то ни о каком натиске тем более речи быть не может».

Капитан Пелтонен ничего об этом не знал, как и полковник Антти. Их в это время военная судьба уже развела на разные участки фронта, примерно на расстоянии 30 километров друг от друга. Но оба они, как и остальные финские военные, пытались бить по занятой зиндрийцами полосе – в ответ получая также артиллерийский и ружейный огонь.

Есть контакт!

Около 15 часов 20 августа гефрайтера Фишера разорвало снарядом только что доставленного на позицию армией Зиндра орудия. Калибр этой пушки составлял уже не 111 миллиметров, как у большинства, а целых 165 – это была практически «артиллерия особой мощности». Или, как её неформально прозвали в войсках, «весёлые повара». Некоторые остряки даже добавляли: «их пища едокам всегда ну очень не по вкусу».

Рассчитывая остановить это неаппетитное угощение, вермахтовская артиллерия вступила в ожесточённую контрбатарейную борьбу. В свою очередь, командование Зиндра приказало лётчикам-разведчикам срочно отправляться в путь – следовало найти и покарать всех, кто мешает артиллеристам, и как можно быстрее.

Один из самолётов, экипаж которого получил задание провести разведку на западном берегу Ладожского озера (командование подозревало, что где-то там расположены если не позиции сверхдальнобойных пушек, то, несомненно, склады и пути снабжения немецких войск), по дороге к цели был встречен огнём немецкого же истребителя. Зиндрийские пилоты не сплоховали и приняли решительный бой, хотя их самолёт был предназначен совсем не для этого. Убедившись, что цель активно сопротивляется, «свободный охотник» люфтваффе полетел «набивать счёт» в другом месте. Однако уже через несколько секунд лётчики-наблюдатели обнаружили, что вражеским огнём был перебит механизм рулевого управления. Теперь ничего не оставалось, кроме как следовать дальше на юго-запад и искать площадку для вынужденной посадки. Сообщив об этом по радио условленным кодовым словом, командир выключил рацию и стал внимательно смотреть, где всё-таки можно приземлиться.

Заметив внизу характерные, прекрасно знакомые, вспышки зенитного огня, и не имея возможности маневрировать, ничего не оставалось, кроме как выжав газ до упора, рассчитывая на скорость, лететь вперёд, надеясь пересечь основную прикрываемую позицию. Через четыре минуты самолёт покатился по одной из улиц Васильевского острова…

Среди пилотов нашёлся всего один, кто знал, с горем пополам, старофранцузский язык. Увлёкся этим в школе, когда узнал об истории таинственных гостей Тальфа, и даже готовил доклады для школьного научного кружка в выпускном классе. Естественно, на курсах пилотской подготовки и во время службы на это всё не хватало времени, однако же для самого минимального общения остатков накопленного словарного запаса хватило.

Предположение, что это какая-то немецкая или финская провокация, почти исчезло, как только специалисты указали – хотя разведывательный самолёт и является типичным для этого класса расчалочным монопланом с нормальной аэродинамической схемой, но точно не относится ни к одной из известных моделей. А утром 22 августа срочно организованная экспертиза установила ряд важных подробностей.

Из «сводного заключения по оперативному делу №….».

«Достоверно установлено, что марки стали, алюминия и других материалов, использованных в этом летательном аппарате, ранее не были известны. Также неизвестны:

образцы бортового оружия и личного стрелкового оружия экипажа;

типы их боеприпасов;

а равно вид использованной в патронах и снарядах взрывчатки;

обозначения на деталях и узлах самолёта;

марки авиационного бензина и технических жидкостей.

Отдельно подчеркнём, что сечения проводов, диаметры трубопроводов, размеры крепежа также не соответствуют ни одному известному нам образцу, хотя все эти предметы явно изготовлены в серийном производстве».

На пути к признанию

Потеря самолёта и экипажа – вещь практически постоянная в военное время, хотя и весьма неприятная. Поэтому, ограничившись только облётом дежурной парой истребителей в северной части Ладожского озера, командующий группировкой ВВС Зиндра распорядился более не посылать никого на поиски специально. Даже те два самолёта, которые первоначально осмотрели озёрные берега и часть акватории, едва не столкнулись с немецкой авиацией, и потому большим счастьем могли считать, что избегли этой угрозы.