Глава 2. Семейство Годфри

Несмотря на то, что я потерял маму в довольно юном возрасте, моим воспитанием занимались женщины: Мага, Вайолет, тетушка Марлоу и кузина Мишель — все они были невероятно сильными женщинами. Рядом были и мужчины, например дядя Мартин (в те периоды, когда не сидел в тюрьме) и дядя Тони, который временами наведывался к нам в гости из Манчестера. Но чаще всего из мужчин рядом оказывался Кен, муж тети Марлоу. После смерти Маги я по большей части жил у Кена и Марлоу в Хартклиффе. В их доме также кипела жизнь: Кен, Марлоу, я, их дети, Марк и Мишель (оба чуть старше меня), и еще один паренек по имени Тревор Бекфорд, который хоть и не был с нами в родстве, но в каком-то смысле являлся частью семьи — выходило, что в доме нас жило шестеро. Цифра как будто звучит внушительно, но только не тогда, когда речь идет о близких — никто из нас не чувствовал себя в чем-то стесненным.

Кен работал поваром в Королевской больнице Бристоля — он никогда не попадал в неприятности или во что-нибудь в этом духе. Кен любил баловать меня, а еще постоянно слушал музыку. И хотя Кен был белым, он неплохо разбирался в музыке темнокожих. Ему нравились Сэм Кук и Марвин Гэй, и именно с Кеном я впервые посмотрел мюзикл — «Певец джаза»¹¹ с Нилом Даймондом. Правда, я на тот момент был слишком мал, чтобы сильно вдумываться в происходящее на экране, и просто слушал музыку.

Марлоу тоже работала — в ресторане, поэтому мы не испытывали лишений. У нас всегда была еда на столе и чистая одежда. Из Хартклиффа до школы в Ноул-Уэсте я ходил пешком. Когда мне исполнилось восемь, моя бабушка Вайолет перебралась из Ноул-Уэста в квартиру на последнем этаже дома в Тоттердауне, пригороде Бристоля, что стало шагом в лучшую сторону, по сравнению с предыдущим местом жительства. Новый район был более благополучным и располагался в нескольких кварталах к югу от центра города. Вайолет настояла на том, чтобы я жил с ней.

Из-за всех этих переездов я практически не посещал школу. Начнем с того, что, даже возникни у меня желание прогуливать, в этом не было никакой нужды: бабушка не считала образование чем-то важным, так что, по ее мнению, и мне оно тоже не было нужно. Вайолет принадлежала другому поколению. Бабуля была очень крутой. Если за окном шел сильный дождь, она заходила ко мне в комнату и говорила: «Ты что, правда, хочешь пойти в школу? На улице льет как из ведра!» или «Ну сегодня и холодрыга!» Полагаю, она просто хотела, чтобы я остался с ней для компании, ведь иначе ей предстояло провести весь день в одиночестве.

В старших классах я учился в Мерривуд Бойс — не самое хорошее, но и не самое плохое учебное заведение. Аудитории были уютными и теплыми. За школой закрепилась дурная репутация только из-за того, что она располагалась в неблагополучном районе. Но мне на это было наплевать. Я не посещал занятия, потому что у меня была такая возможность. Большинство детей ходят в школу, потому что должны это делать, в то время как я, если не хотел, мог никуда не идти. По посещаемости я был худшим в классе. Из-за этого один из учителей даже подшучивал надо мной: в начале урока, во время переклички, в ответ на мое «Да, сэр!» он притворялся, будто падает в обморок от такой неожиданной «встречи» — «Ты здесь?! Ну ничего себе!»

Английский и физкультура были единственными предметами, в которых я преуспел. Я мог появиться на экзамене по языку после шести недель отсутствия в школе и без проблем сдать его на отлично! Помню, как без конца перечитывал «Рикки-Тикки-Тави» Редьярда Киплинга — мне нравился этот рассказ про мангуста. В остальном я мало что знал о книгах. Это сейчас я люблю читать, но в детстве у меня не было книг и не было никого в моем окружении, кто бы увлекался чтением.

Впрочем, слова много для меня значили задолго до увлечения музыкой. Я начал писать стихи, когда мне было пять лет, сидя на бетонном полу дома у прабабушки, страницу за страницей, и так днями напролет. К сожалению, ни одна из тех записей не уцелела, так что мы уже никогда не узнаем, что творилось в моей головев те годы.

Единственной причиной, по которой я все-таки посещал школу, было желание увидеться с приятелями — мы отлично проводили время вместе. Мой лучший друг, Дэнни Шеперд, напоминал главного героя комикса «Деннис-мучитель»¹² — тот тоже всегда искал приключений на свою задницу. Однажды он в клочья разорвал жилет какому-то парню, налетев на него сзади, — буквально содрал его с бедолаги. В другой раз во время урока, когда учитель отвернулся, Дэнни притворился, будто бросает стамеску ему в спину, но случайно выпустил ее из рук, и та угодила в шкаф рядом с учителем. Дэнни, должно быть, был самым ужасным подростком в школе Мерривуд — а может, и во всем Ноул-Уэсте, — а это уже говорит о многом. Всю школу (начиная с младших классов, когда мне было пять) я проболтался с ним и еще одним приятелем по имени Дин Рид — оба были белыми. Так что в те редкие дни, когда я все-таки добирался до школы и встречал там своих отвязных друзей, время пролетало весело и незаметно.

Гораздо позже, в девяностых, школу Мерривуд закрыли и снесли из-за того, что ее руководству так и не удалось добиться удовлетворительных результатов. Когда я учился в Мерривуд, мне казалось, что там работали чертовски хорошие учителя, но, возможно, со временем ситуация изменилась в худшую сторону. Одному из них я обязан своим хорошим почерком: во время уроков мы учились писать перьевыми ручками в старом английском стиле.

Главная проблема заключалась в том, что многие из нас понимали: нам суждено навсегда остаться в этом районе. Однажды один из преподавателей сказал: «Если на собеседовании вам придется заполнять анкету, не пишите, откуда вы, лучше соврите — укажите другой почтовый индекс. Если увидят, что вы из Ноул-Уэста, вас сразу выставят за дверь». Он был хорошим человеком, всегда говорил правду и в тот момент дал понять, что нам остается либо работать чуть усерднее, либо попросту лгать. Такова была реальность в те дни — понимать это было важнее, чем зубрить уроки и разбираться в книгах, хотя эти вещи, по сути, лежат в основе образования. Его совет не раз пригодился мне в жизни.

Чем старше я становился, тем чаще ловил себя на мысли, что у меня нет шансов выбраться из Ноул-Уэста. В округе были только табачная фабрика Woodbine — там трудилась моя бабушка — и завод Cadbury, где тоже работало несколько членов моей семьи. Это были единственные два места, куда можно было устроиться. Однако в середине восьмидесятых табачная фабрика закрылась, в результате чего многие лишились работы — теперь на ее месте располагаются роскошные апартаменты. Насколько я помню, Cadbury тоже просуществовал недолго, так что работы в Ноул-Уэсте было раз-два и обчелся. Если ты хотел работать легально, оставалось только идти на стройку.

Кроме меня и Джулиана Дикса, не так много выходцев из Ноул-Уэста стали известными людьми. Джулиан, по прозвищу Терминатор, был футболистом и играл за Вест Хэм Юнайтед и Ливерпуль. В школе мне даже довелось поиграть с ним в одной команде. Примерно с восьми до пятнадцати лет я занимался футболом, но не относился к этому серьезно, как другие ребята, для которых это было способом выкарабкаться из тяжелой жизненной ситуации. Вскоре я понял, что есть вещи поинтереснее, чем гонять мяч по субботам — лучше тусоваться с друзьями.

Я никогда не ходил на футбольные матчи. За свою жизнь я посетил всего лишь две игры: одну в Италии и одну в Бристоле. Единственный вид спорта, за которым я слежу, — это бокс, отчасти из-за того, что когда-то сам им занимался и мне интересно наблюдать за техникой бойцов. Я вырос на этом, к тому же бокс, как и футбол, является неотъемлемой частью жизни рабочего класса в Англии. Для ребенка это и вовсе шанс выбраться из гетто. Большинство боксеров были родом из очень бедных семей — они занялись спортом, чтобы изменить свою жизнь. Помню, как в детстве допоздна засиживался перед экраном телевизора в ожидании боя Мухаммеда Али.

Все белые дети Ноул-Уэста умели драться, но у меня не было ощущения, что в то время вокруг было много жестокости, ведь я сам был одним из этих детишек. Сбиваясь в стаю, мы слонялись по району. Теперь, время от времени возвращаясь туда, я могу прочувствовать всю ту атмосферу со стороны, поскольку больше не живу там. Если вы зайдете в паб, в котором будут только жители Ноул-Уэста, то поймете, о чем я.

В детстве я никогда не сталкивался с открытой дискриминацией по цвету кожи, хотя для полицейских я был «черным ублюдком» — они докапывались до меня даже тогда, когда я всего лишь хотел прокатиться по району на машине. Однажды в Хартклиффе мне издалека кто-то даже крикнул «ниггер». Я воспринимаю это как часть уличной жизни — такой она и была, и меня это никогда не задевало: полицейские недолюбливали меня, и я отвечал им тем же — да пошли они! Вместе с тем я собственными глазами видел, как полиция избивает и арестовывает моих белых друзей из Ноул-Уэста, поэтому я убежден, что дело вовсе не в цвете кожи, а в самих реалиях уличной жизни.

В те годы в Ноул-Уэсте были определенные люди, которых стоило опасаться, например Уэйн Ломас. Он был отличным мужиком и неплохо ладил с моими дядями. Как-то раз я околачивался в пабе Robins. Незадолго до этого произошел один случай: старина Уэйни выстрелил какому-то парню в шею. Когда Уэйн зашел в паб, я сидел за барной стойкой, а мой кузен, кажется, играл в бильярд. Я знал Уэйна всю свою жизнь. Ломас подошел ко мне со словами: «Хочешь чего-нибудь выпить?», я ответил: «Да, конечно, Уэйн», после чего он заставил незнакомца, сидевшего рядом со мной, купить мне выпивки. Тот попытался отшутиться: «Да отвяжись ты!» В ответ на это Уэйн приставил к его шее ладонь, сложенную в форме пистолета.

Старина Уэйни был немного с приветом. Он пропал без вести в 1988 году. Кто-то убил его, и в конце концов его расчлененное тело обнаружили пять лет спустя в одном из домов в Саутвилле — оно было замуровано в бетонном полу террасы.

Многие из моих кузенов и дядей могли разделить его участь. Честно говоря, с одним из них именно это и произошло, и когда я начинаю всерьез об этом задумываться, то понимаю, что и меня могла постигнуть та же судьба.

Порой сложно бывает понять, что заставляет людей поступать тем или иным образом. Как-то раз дядя Мартин рассказал мне, что начал заниматься боксом в исправительной колонии. Ему было тогда около двадцати. Он занял первое место на соревнованиях в Эйвоне и Сомерсете и был допущен до национального финала в Лондоне. Дядя Мартин подходил по всем параметрам и сделал все возможное для того, чтобы принять в нем участие, но начальник колонии отказался отпускать его на бой. Несложно представить, каким важным событием в те годы могла стать для Мартина эта поездка: добившись признания на региональном уровне, он был готов идти дальше. После этого все в моей семье винили того мужика в том, как сложилась судьба дяди.

Услышав от Мартина эту историю, я стал считать так же. Думаю, именно поэтому он стал таким жестоким. Дядя Мартин любил бокс, и в той ситуации спорт мог стать для него настоящим спасением. Но начальник колонии поставил крест на его мечте. Иногда складывалось впечатление, что, когда Мартин вымещал злобу на ком-то, кто вставал у него на пути, он одновременно пытался сделать больно и тому человеку из своей молодости. Не берусь утверждать, что это абсолютная правда, но мне так казалось.

Можете поискать информацию о моем дяде в Google — найдете много интересного. В двадцать с небольшим его имя появилось на первой полосе Bristol Evening Post — в статье говорилось о том, что он находится в розыске то ли за похищение человека, то ли за нападение на кого-то с ножом. Сразу под заголовком «ПОРОЖДЕНИЕ ЗЛА» красовалась фотография Мартина в кожаной куртке с поднятым воротником.

Если вы хотите понять, кто я такой и откуда родом, вам стоит послушать его истории.

МАРТИН ГОДФРИ: Я родился в 1934 году, все мое детство прошло в Ноул-Уэсте. Район был настолько бедным, что нам часто нечего было есть: помню, как однажды моему брату пришлось распиливать буханку хлеба, таким он был черствым.

Отец, поначалу работавший на ферме на окраине города, ходил по домам в Ноул-Уэсте и Бедминстере и собирал кухонные объедки, которые предназначались на корм свиньям. Так продолжалось до тех пор, пока они с Магой сами не осели в Ноул-Уэсте.

Мы жили на Пэдстоу-роуд, 13, в обычном, ничем не примечательном муниципальном доме с пятью комнатами. На первом этаже располагались кухня и гостиная, а наверху три спальни: одна для родителей, одна для моих сестер, Олив, Вайолет и Морин, и одна для нас с братом Артуром. В доме было оживленно, каждый вечер женщины хлопотали на кухне.

Мне было пять, когда началась война. Это было ужасное время для Ноул-Уэста. Район постоянно подвергался авиаударам, поскольку поблизости находилось несколько аэродромов, где базировались американские военные. В дом, расположенный позади нашего, попала бомба, а ворота соседнего, сразу за углом, были все забрызганы кровью.

В общем, это было не самое безопасное место. Смешанным семьям приходилось очень туго: моя мама была наполовину черной, я — на четверть, так что отцу частенько приходилось пускать в ход кулаки, чтобы постоять за нас. Когда мне было примерно десять, один парень швырнул в меня камень, и тот угодил в левый глаз: с тех пор у меня на нем бельмо, и нормально вижу я только правым.

Как-то раз я стал свидетелем того, как жестоко избили двух американских военных — один из них в итоге скончался. Будучи еще совсем ребенком, я играл неподалеку от паба Venture Inn, когда увидел, как один из этих янки выскочил на улицу, преследуемый местными. Я побежал за ними. Американец попытался скрыться, но бедолагу догнали и навалились на него всей толпой. Когда нападавшие разошлись, приехала скорая. Краем уха я услышал, как врачи констатировали смерть.

Моя мать, Маргарет, была очень доброй женщиной. Она приглашала в дом темнокожих солдат и готовила для них еду. Это крайне раздражало соседей, и те закидывали наш дом камнями. После убийства того американца начались волнения, в ходе которых наш дом чуть не разгромили.

Однажды, когда я шел на занятия, начался очередной авианалет. Одна из бомб упала прямо на здание школы, и мы со всех ног бросились в убежище. Порой мы проводили там всю ночь, а то и две: от двадцати до пятидесяти человек, женщин и детей, набивались туда, как сардины в банку. Многие дома в нашем районе лежали в руинах, а поскольку это была беднейшая часть города, их долгое время никто не восстанавливал. Ноул-Уэст тогда не очень-то жаловали, но мы всегда любили свой район.

В окрестностях водились зайцы и кролики. Их было очень много, и это спасало нас от голода. Какое-то время мы снабжали кроликами весь район. Фармер брал нас с собой на охоту: по ночам мы натягивали сети, а днем использовали для их ловли хорьков и собак. Мы продавали кроликов по пять шиллингов за тушку, а за одну ночь иногда удавалось поймать от двадцати до тридцати штук. Охота помогала нам прокормить семью. Мне нравилось это занятие, но безопасным назвать его было нельзя: повсюду сновали лесники с ружьями, и, если ты попадался, тебя отдавали под суд. Для нас охота на кроликов была чем-то вроде семейного бизнеса. Мы занимались этим практически каждую ночь, преодолевая на велосипедах многие мили.

Все были в курсе этого нашего занятия. По пути в Уайтчерч находилась ферма одного мужика по имени Хейзел, куда мы частенько наведывались. Однажды он поймал меня и отобрал моего хорька, после чего Фармер пошел к нему и велел вернуть зверька, но тот отказался. Тогда отец вырубил его одним ударом, забрал хорька, и мы вернулись домой. С того дня у нас всегда были проблемы с Хейзелом: он расставлял капканы по всему участку и отправлял сыновей выслеживать нас.

Когда мне было лет двадцать, я следом за моей сестрой Морин уехал в Манчестер и в итоге прожил там шесть или семь лет. Моя племянница Максин тоже перебралась туда. Она была смышленой и очень приятной молодой леди: писала стихи, прилежно училась в школе, читала Шекспира. Максин хорошо одевалась и любила все яркое. Потом она встретила этого… отца Эдриана, и все пошло под откос. Максин вернулась в Бристоль, родила двоих детей, а затем покончила с собой. Я совсем ничего не знаю об этом парне, но сказать о нем что-то хорошее у меня язык не повернется. У Максин была эпилепсия, но не думаю, что это стало причиной ее поступка, ведь она страдала этим с самого детства. Тот негодяй гулял на стороне, и это не давало ей покоя. Скорее всего, Максин в конце концов доконало его поведение — этого мерзавца постоянно видели в компании других женщин.