И хотя Ноул-Уэст скорее походил на гетто, кроме многоэтажек там было полно двухквартирных домов из красного кирпича, которые располагались на холмистых улицах, усаженных деревьями. Я очень рад, что мне не пришлось жить в одной из тех многоэтажек. В доме Фармера и Маги были только мы втроем. Думаю, мне невероятно повезло: прабабушка была жива до моих тринадцати или четырнадцати лет — редко кому выпадает возможность пообщаться со своими прадедами и прабабушками. У меня сохранились снимки трех или четырех поколений нашей семьи (мы с мамой там тоже есть) — все они сделаны на крыльце дома на Пэдстоу-роуд. У себя на шее я сделал тату с номером нашего дома. Для меня, как и для дяди Тони, тринадцать — счастливое число. Оно, безусловно, много для нас значит.

Помню, как Фармер настукивал ритм наперстками, а Мага напевала тюремные песни, аккомпанируя себе на стиральной доске и насвистывая в такт. Тюрьма для ее сына Мартина стала вторым домом, оттого и репертуар у Маги был соответствующим. В их доме не было ковров, лишь голый бетонный пол и камин. Прабабушка научила меня разводить в нем огонь. Мы не могли просто взять и посидеть у телевизора, ведь там его не было, так что все свободное время мы проводили на улице.

Каждый июнь все жители Пэдстоу-роуд выходили на улицу, чтобы отметить день рождения Ее Величества. Чествование проходило с размахом. Посреди дороги устанавливали палатки и столы с едой, в руке у каждого была кружка с изображением британского флага и портретом Королевы. Поразительно, но почти все обитатели гетто (даже самые отпетые футбольные хулиганы!) фанатично относились к этой чепухе, кажется напрочь забывая о том, что каждый божий день их притесняли и смешивали с грязью высшие слои общества. Я никогда не мог этого понять.

Я учился в начальной школе Конноут Роуд (теперь она называется Академия Оэйсис в Конноуте), где мы с моей сестрой Лианной были единственными темнокожими учениками. После смерти мамы Лианна около года жила у бабушки Маги, но дальше мы росли порознь и практически не общались друг с другом.

Мне никогда не приходилось покидать пределы района: Конноут находилась через дорогу от Пэдстоу-роуд и менее чем в десяти минутах ходьбы от Барнстейпл-роуд — все было в пешей доступности, так что до школы я добирался самостоятельно. В пять-шесть лет это доставляло мне массу удовольствия. Бояться было нечего, ведь все в округе друг друга знали. Вряд ли с тобой могло случиться что-то плохое — поблизости всегда был кто-нибудь из соседей. После школы я шел домой, пил чай и сразу же убегал гулять. Взрослые тогда сами выпроваживали нас: «Давай, иди поиграй на улице!» Мы шатались по паркам, катались на великах, зависали неподалеку от ларьков с едой и носились по району.

Частенько мы с приятелями околачивались в парке на Филвуд-Грин, прямо напротив молодежного клуба и дома моей бабушки. Летом мы гоняли мяч или просто валялись на траве. На другом конце парка находилась небольшая забегаловка, где стояли игровые автоматы и пинбол. Время от времени клуб организовывал автобусные поездки в Уэстон-сьюпер-Мэр, курортный городок на побережье, но в основном мы проводили время в парке, который к тому же был виден из окна моей спальни. С этим местом у меня связано много приятных воспоминаний — должен сказать, я неплохо проводил там время, сидя на солнышке и бездельничая.

Как-то раз, когда мне было примерно лет семь, я подрался в парке с каким-то парнем из-за футбольного мяча. Проезжавшая в тот момент мимо бабушка Вайолет все это видела. Вечером того же дня она усадила меня на колени и сказала мужу: «Ты видел, как он дерется, Уинстон? Он хорош!» Ба мной гордилась. Так меня и воспитывали.

Лишних денег у нас не водилось, но одет я был всегда хорошо. Сохранился отличный снимок, сделанный еще в семидесятых: на нем я в кремовой рубашке с узором, красном вязаном жилете и бежевых клетчатых брюках-клеш. Настоящий щеголь! Я практически не снимая носил футболку с изображением Марка Болана⁴ — мою первую и единственную футболку с изображением музыканта. Я надевал ее, когда в праздничные дни мы с тетей прогуливались по Блэкпулу и Уэстон-сьюпер-Мэр. Обожаю тексты Болана. Вы слышали песню «Cosmic Dancer»? Там есть такие строчки: «I danced myself right into the tomb, is it strange to dance so soon?»⁵ Первоклассный текст! Безумно жаль, что Болан ушел так рано. Для меня этот парень был пришельцем из другой галактики, гением и провидцем.

В детстве я никогда не грустил. Я был озорным и непослушным ребенком. Отсутствие в моей жизни мамы огорчало меня лишь тогда, когда, заходя за друзьями, я слышал, как они на прощание говорят: «Хорошо, пока, мам!» Только когда я слышал слово «мама», мне было по-настоящему больно. В остальном я был шаловливым ребенком и отлично проводил время.

В доме бабушки на Барнстейпл-роуд была мамина фотография, и каждый день, проснувшись, я смотрел на нее. Затем подходил к окну и, глядя на небо, произносил: «Доброе утро». Когда я был маленьким, все вокруг говорили, что мама теперь там, на небесах. Сейчас я не верю в эту чушь, но в детстве весь мир для тебя словно сказка. Подозреваю, что из-за отсутствия мамы в детстве в своих мечтах я переносился в воображаемый мир. Позже этим миром для меня стала музыка.

Бабушка любила слушать Билли Холидей⁶ на старом кассетном проигрывателе. Когда мне было шесть или семь, я играл, сидя на ковре посреди комнаты, а она наблюдала за мной — но не затем, чтобы я случайно не сунул пальцы в розетку, нет. Ба смотрела на меня и курила сигарету, стряхивая пепел в руку (в доме не было пепельницы), перетирала его в ладонях и вздыхала: «До чего же ты похож на свою мать!»

Насколько я помню, песни Билли Холидей были первым, что я услышал из музыки. Ее голос навсегда остался в моей памяти, как и слова бабушки о том, что я копия ее погибшей дочери. Безусловно, ба очень тосковала по ней, ведь она смотрела на меня, словно на экран телевизора. Моя сестра не похожа на маму — она больше пошла в отца. Я был слишком мал, чтобы понимать, что к чему. Должно быть, в каком-то смысле я заменил бабушке ее дочь. Я был призраком своей мамы.

Мне, наверное, было всего пять или шесть, когда у меня случился первый приступ астмы. Помню, как мой прадед Фармер держал меня за руку в доме на Пэдстоу-роуд, 13, потому что я не мог дышать. Он всегда так делал, когда я начинал задыхаться, поскольку не знал, чем еще мне можно помочь. Фармер сидел рядом со мной в маленькой комнате на втором этаже и сжимал мою ладонь до тех пор, пока мне не становилось лучше и я не засыпал. Первый ингалятор с вентолином⁷ появился у меня только в возрасте тринадцати или четырнадцати лет, ведь я жил с прабабушкой и прадедом, а люди их поколения не особо утруждали себя походами по врачам. Это сейчас все бегут в больницу по любому поводу: разболелся зуб — и человек уже сидит в приемном покое. В те времена так не было принято, по крайней мере в моей семье. Прабабушка ни разу не ходила к дантисту, а поскольку в то время сладости на столе были редкостью, так и прожила без единой пломбы. Что-то заболело? Приходилось терпеть, пока не пройдет само собой.

Судя по всему, до смерти мамы у меня не было проблем с дыханием, и когда я в конце концов обратился к врачу, то узнал, что появление астмы, вероятно, было спровоцировано пережитой психологической травмой, вызванной потерей мамы. Однажды, когда мне уже исполнилось восемь, приступ повторился — все произошло в том же доме, на бетонном полу, но рядом на этот раз оказались дядя Мартин и Мага.

— Ты ведь знаешь, почему это с ним происходит? — спросил Мартин у моей прабабушки.

— Нет. И почему же?

— Потому что он полукровка!

— Заткнись! — огрызнулась она. — Не смей говорить при нем такие вещи!

Эти слова навсегда отпечатались в моей памяти. Слышать подобное от Мартина было довольно странно, учитывая, что его мать была наполовину черной. Вряд ли он сказал это со злости — просто раньше у людей было такое мышление. Дядя Мартин не хотел меня обидеть — я знаю, ведь он любил меня! Так уж повелось в нашей семье, что все говорят друг другу правду прямо в лицо, ничего не утаивая и не приукрашивая.

На Пэдстоу-роуд мы жили как цыгане, отличие было лишь в том, что мы не разъезжали по округе табором, так что, на мой взгляд, мне досталось лучшее от обоих миров.

С Фармером и его сыном, моим дядей Мартином, мы часто ходили охотиться на кроликов. По ночам мы тайком пробирались на фермерские угодья; разумеется, это было незаконно и, что еще хуже — опасно, ведь нас в любой момент могли подстрелить. Но я обожал это дело. Фармер и Мартин брали с собой сети и остальное снаряжение. Мы использовали небольшие светильники или оставляли включенными фары автомобиля, но чаще ползали среди кустарников и сточных канав в кромешной тьме. Было по-настоящему весело, но в то же время жутковато. Помимо фермеров с ружьями, приходилось соревноваться в скорости еще и с быками. На одном из участков стояла табличка с надписью: «Возможно, вам удастся пересечь это поле за десять минут, но мой бык сделает это за три!» Риск всегда являлся частью веселья.

Снаряжение хранилось у прадедушки дома: длинные сети (их плела Мага) висели на стенах, а клетки с хорьками, которых мы запускали в кроличьи норы, находились на заднем дворе. Хорьки — одни из моих самых любимых животных: если хорек вцепился в руку, нужно с силой ущипнуть его за нос, и тогда он разожмет пасть. Наутро после удачной охоты вся кухня была увешана кроличьими тушками. До чего же я любил крольчатину! Бывало, мы питались и голубями, но в основном, конечно, кроликами. Стейки редко оказывались на нашем столе. Мы жили тем, что давала земля.

Не могу сказать, что мои ровесники из Ноул-Уэста занимались тем же. Но у меня была несколько иная ситуация: я воспитывался старшим поколением — все как в старые добрые времена — мы ели рагу из кроликов, хлеб с подливкой и овощи, что выращивали в саду за домом: морковь, картофель, стручковую фасоль и томаты. Не зря же моего деда прозвали Фармером! Иногда мы воровали яблоки с чужих участков. На стол годилось все, лишь бы выжить.

Провожая Фармера в последний путь, мы разложили его сети на машинах похоронного кортежа. Бабушка Вайолет подралась на улице с Мартином, потому что тот был вусмерть пьян и продолжал надираться, а его сестры, Оливия и Морин, устроили потасовку в катафалке, прямо у самого гроба.

По части ловли кроликов дядя Мартин тоже был не промах. К тому же он смахивал на цыгана: уиппеты⁸, лошади, здоровенные сапоги, ружье за плечом… После ночной охоты он заходил домой в штанах, подпоясанных шнурком вместо ремня, и со связкой кроликов на шее — мы всегда возвращались с парочкой, а порой и четырьмя-пятью тушками. Еще ребенком я научился, как правильно убивать кроликов: схватив его за горло, нужно резко потянуть вверх за подбородок, пока не раздастся хруст сломанной шеи. Это самый быстрый способ. Мартин знал, как освежевать и приготовить кролика. Охота требует большого мастерства.

Когда я некоторое время жил в Тоттердауне, там неподалеку располагалось поселение цыган. Дядя Мартин то и дело наведывался к ним, чтобы потрепаться и выпить. Мартин водил с ними дружбу, впрочем, как и мой прадед Фармер — в них обоих было что-то цыганское.

Помимо охоты на кроликов, еще одним излюбленным занятием моих дядей и Фармера были кулачные бои. Фармер как-то подрался с цыганским бароном, а брат Мартина, Артур, с сыном того барона. Они никогда не брали меня с собой, но я и без того в детстве насмотрелся на драки в барах, на улицах и других местах нашего района. Большинством участников кулачных боев двигала вовсе не жажда наживы — это я знаю наверняка. Все делалось исключительно из любви к делу, они выросли на этом, в отличие от профессиональных боксеров, которых эксплуатируют промоутеры. Так что по одну сторону оказывались обычные ребята, которые точно дрались не ради денег, а по другую — цыгане, участвовавшие во всем этом, чтобы их, в один прекрасный момент, признали лучшими.

Мои дяди были настоящими гангстерами. Они крышевали пабы: им платили за их умение решать чужие проблемы. Кроме того, дяди и сами владели клубами. Мартин и Артур, сыновья Фармера и Маги, были известными людьми в Бристоле. Мартина боялись все, включая моего отца (особенно после угроз из тюрьмы Дартмур). Выйдя на свободу, дядя Мартин продолжил заниматься вымогательством. В какой-то момент он поджег свой собственный клуб в Манчестере, чтобы получить деньги от страховой компании. Сколько я его помню, у него всегда было бельмо на левом глазу: не знаю, что произошло, но вероятно, без насилия тут не обошлось.

Артур чем-то походил на своего брата, но был менее вспыльчивым. Мартина все знали как человека прямолинейного, тогда как Артура считали тихим и хитрым, но при этом не менее опасным. Он тоже был не прочь помахать кулаками, но делал это гораздо изощреннее. Мартину ничего не стоило порезать на куски целую гребаную толпу — во всяком случае, складывалось такое ощущение, — в то время как Артур подбирался к вам незаметно, с улыбкой на лице и только потом пускал в ход нож.Несмотря на разницу характеров, братья всегда были вместе. Все знали: где Мартин, там и Артур.

Когда Мартин не одевался как цыганский барон, он выглядел как настоящий гангстер — с иголочки. В свои семнадцать Мартин стал самым молодым заключенным в Уормвуд-Скрабс⁹. Его имя часто мелькало на первых полосах газет и в криминальных сводках. Я бы не стал с уверенностью называть братьев местными знаменитостями — люди просто до смерти их боялись, особенно Мартина.

Их племянник, мой дядя Тони, был большим человеком в Манчестере и славился своей жестокостью. Когда он был в юном возрасте, его мама Вайолет и сестра Максин (мои бабушка и мама) перебрались из Ноул-Уэста в северную часть Англии. И даже когда женщины вернулись обратно в Бристоль, он в свои пятнадцать так полюбил Манчестер, что решил там задержаться. Когда я был маленьким, мы обычно приезжали к нему на пару недель во время летних каникул или отправлялись в центр отдыха Butlin's в Майнхеде, где вшестером жили в небольшом шале — я не покидал пределы Англии, пока не начал всерьез заниматься музыкой.