Ты, конечно, не заплатишь $3.00 за любую книгу, которую я напишу (или $2.50 тоже), если я могу быть под рукой, чтобы предотвратить это. … Через несколько дней ты должен получить экземпляр моей книги от «Скрибнерс» с красивой надписью и трогательным чувством (которое я еще не придумал). Если ты не получишь книгу, дай мне знать…

Я был рад и счастлив получить от тебя весточку, Альберт. Думаю, ты поверишь мне, когда я скажу, что ты один из моих старых друзей, о которых я часто вспоминаю и чьей дружбой очень дорожу. Мне очень хочется, чтобы ты прочитал мою книгу, хочу услышать твое мнение о ней. Книга доставила мне много радости и боли, потому что некоторые люди на Юге и в моем родном городе прочитали ее как альманах личных сплетен и истолковали ее как жестокое и беспощадное нападение на реальных людей, некоторые из которых сейчас живут. Я получил несколько горьких писем и одно или два довольно уродливых анонимных (одно из них начиналось в гордой величественной манере следующим образом: «Сэр: Вы – сукин сын и так далее»). С другой стороны, я получал великолепные письма, причем не только от незнакомцев, но и от старых друзей. И рецензенты в Нью-Йорке и других городах говорят о ней очень хорошие вещи, и я понимаю, что литературные деятели в Нью-Йорке в восторге от нее…

Ради Бога, Альберт, читай книгу так, как она должна была быть прочитана – как книгу, видение жизни писателем: ты найдешь в ней некоторые вещи очень открытыми, очень прямыми и, возможно, очень ужасными – но книга была написана в невинности и честности духа, [Здесь Вулф снова почти дословно повторяет то, что он сказал в своей записке «К читателю» в начале романа «Взгляни на дом свой, Ангел»] и люди здесь не считают ее ужасной или уродливой, но, возможно, великой и прекрасной. Прости, что я пишу все это – звучит как хвастовство, – но я хочу, чтобы мои старые друзья поняли, что я сделал. Я знаю, что могу положиться на твою справедливость и ум…

Я не могу больше писать сейчас, но напишу позже. Я все еще работаю в университете, но надеюсь, что книга будет продаваться достаточно хорошо, чтобы освободить меня от работы с бумагами первокурсников. Я хочу закончить новую книгу.

Это письмо написано в большой спешке, но я надеюсь, что ты все поймешь. Дай мне поскорее получить от тебя весточку. С теплыми пожеланиями,

Том

Следующие «Моя писательская биография» и «Мои творческие планы» были поданы вместе с заявкой Вулфа на стипендию Гуггенхейма. Если к стипендии прилагалось сопроводительное письмо с конкретным заявлением, то оно было утеряно.

Джулии Элизабет Вулф

Гарвардский клуб

Западная 44-я улица, 27

Нью-Йорк

30 Ноября, 1929 года

Дорогая мама:

Я был очень занят своей книгой и проверкой стопок тем первокурсников, и не смог ответить на твое письмо так, как следовало бы. На следующей неделе я отправлю тебе более длинное письмо, в котором расскажу о некоторых вещах, о которых ты упомянула в своем письме. Здесь я могу лишь сказать, касаясь одного момента в вашем письме, что никому из тех, с кем я здесь общался, не приходило в голову, что Элиза [мать Юджина в романе «Взгляни на дом свой, Ангел»] была не кем иным, как очень сильной, находчивой и мужественной женщиной, которая проявила большой характер и решимость в борьбе с жизненными трудностями. Это, безусловно, то, что я чувствовал и чувствую о ней, и, поскольку я написал книгу, мое мнение должно быть таким же хорошим, как и чье-либо другое. Некоторые из самых умных людей в стране прочитали книгу и считают, что это прекрасная вещь, а главные герои – замечательные люди, и если это правда, то я не думаю, что нас должно сильно волновать мнение злобных и мелочных людей в маленьких городках.

Я напишу вам еще через неделю или около того. Вместе с этим письмом я шлю вам привет и пожелания здоровья и процветания. Я устал, но в дальнейшем буду больше отдыхать.

С любовью, Том

В фонд Джона Саймона Гуггенхейма

Западная 44-я улица, 27

Нью-Йорк

16 (?) декабря 1929 года

Моя писательская биография

Я пишу с двенадцати или четырнадцати лет. В школе я писал эссе, стихи и рассказы. На первом курсе университета я стал писать для разных изданий. Я писал для газеты колледжа, а также для журналов (в том числе и для юмористического). Позже я начал редактировать газету «Тар хилл», а также стал соредактором ряда других изданий. На предпоследнем курсе я познакомился с профессором Фредериком Кохом, который в тот год приехал в Северную Каролину, где организовал студию «Каролинская сцена». Для него я написал несколько одноактных пьес, две или три из которых были поставлены его студией. Одна из них впоследствии была напечатана в сборнике пьес, поставленных студией (издательство Генри Холта). Пьеса называлась «Возвращение Бака Гэвина». Тогда мне было семнадцать лет. Я упоминаю эту пьесу особо, поскольку это была моя первая книжная публикация, хотя до этого я довольно много печатался в журналах колледжа. В то время я был молод и ленив. Я писал что угодно и как угодно. Я тогда не умел по-настоящему работать, и то, что писал, не выражало лучшие стороны моего «я».

Окончив в 1920 году университет Северной Каролины, я отправился в Гарвард, с намерением пробыть там год. Я проучился три года. Я посещал спецкурсы, я много читал и писал пьесы для «Студии 47» профессора Бейксра, в работе которой я принимал участие. Две из этих пьес — одна короткая, другая многоактная были поставлены этой студией. Последняя, «Добро пожаловать в наш городок», вызвала ажиотаж, и многие предрекали мне как драматургу большое будущее. Пьеса «Добро пожаловать в наш городок» всерьез рассматривалась двумя театрами. В одном меня попросили ее сократить (она длилась на час дольше обычного). Я взялся за дело, но от переделки пьеса стала не короче, а длиннее.

Прошло еще два или три года, прежде чем я оказался в Нью-Йорке, и во мне окрепло убеждение, что надо покончить с драматургией. Я стал сочинять пьесы в университете Северной Каролины в общем-то случайно и опять же исключительно по стечению обстоятельств продолжил это занятие в Гарварде. Я по-прежнему любил театр, но стал понимать, что должен найти иной способ выражения, который мог бы утолить мою жажду объемности, глубины, исчерпывающей полноты. Драматургия по своей природе чужда всему этому, а кроме того, художник во мне очень страдал при мысли о том, что плоды его усилий станут лишь материалом в руках сотни людей — режиссеров, актеров, художников-декораторов, плотников и электриков. Мне хотелось быть единоличным владельцем того, что рождала моя фантазия.

Последние четыре или пять лет я преподавал в университете Нью-Йорка. Когда наступали каникулы, я собирал все, что удавалось заработать преподаванием, а если получалось, то еще кое-что и одалживал, — и ехал в Европу. Сначала я провел там год, потом шесть или восемь месяцев. Я писал, но радости мне это не доставляло, ничего из того, что выходило из-под моего пера, так и не было напечатано. Я писал все время и обо всем на свете. Когда я что-то заканчивал, меня охватывала невероятная апатия — я никогда и никому не показывал мною написанного и не рассылал экземпляры по издательствам. Я вообще понятия не имел, что со всем этим делать и к кому обращаться. Я преподавал в Америке и блуждал в одиночестве по Европе. Три года назад в Лондоне я начал писать свою книгу. Я поселился в Челси, снял две комнаты в пансионе и принялся за работу. Я жил там совсем один, и моя работа над книгой стала кульминацией периода блуждания между Европой и Америкой. В основу моей первой книги легли впечатления и наблюдения первых двадцати лет моей жизни, но се основная мысль состояла в том, что все мы одинокие странники и никогда не сможем по-настоящему понять друг друга. Всю осень я проработал над книгой сначала в Лондоне, потом в Оксфорде.

Первого января я вернулся в Нью-Йорк. Я снял мансарду в пустом заброшенном доме на Восьмой улице. Раньше там была мастерская, где работали по потогонной системе, ни отопления, ни канализации. Там я проработал семь месяцев и написал большую часть книги. Впервые в жизни все свои силы и все свое время я посвятил творчеству. Я работал с двенадцати до шести утра, а днем отсыпался. Я упоминаю об этом не для того, чтобы придать всему этому романтический колорит, а просто потому, что хочу рассказать, как все было на самом деле,— и, конечно, еще и потому, что горжусь, что сохранил преданность делу, за которое взялся.

Проработав над книгой семь месяцев в своей мансарде, я почувствовал страшную усталость. Летом я снова поехал в Европу. По возвращении опять стал преподавать в университете. В тот год, работая по ночам, я закончил книгу. Когда я поставил точку, все чувства, которым я не давал хода, ибо был поглощен писанием, — сомнения, неверие, безнадежность — снова всколыхнулись во мне. В рукописи оказалось более 1200 страниц на машинке, что раз в пять превышало объем среднего романа. Мне не верилось, что у книги может найтись издатель.

Учебный год подходил к концу. Я был измотан и больше не помышлял о писательстве. На заработанные преподаванием деньги я отправился в Европу и пропутешествовал там четыре или пять месяцев. Тем временем один мой знакомый показал рукопись критику Эрнесту Бойду. Он передал ее своей жене Мадлен, которая теперь выступает моим литературным агентом. В ноябре прошлого года, когда я был в Вене, я получил от нее письмо — а затем и от редактора издательства «Скрибнерз» Максвелла Перкинса. Это было удивительное письмо. Сразу же но возвращении из Италии, первого января этого года, я увиделся с Перкинсом. Он сказал, что книга слишком длинна, но издательство «Скрибнерз» готово ее опубликовать, если я доведу ее до приемлемого объема. За несколько месяцев мы сократили ее примерно на 100 тысяч слов, и книга была опубликована в ее нынешнем виде в октябре 1929 года под названием «Взгляни на дом свой, ангел».

Насколько я могу судить, для дебюта роман мой пользовался редким успехом. Мне говорили, что ни один роман-дебют последних лет не получал таких рецензий. Но пока никто не может предсказать, как его будут покупать. Сейчас я снова преподаю в Нью-Йоркском университете. Я испытываю немалые затруднения, пытаясь сочетать проверку сочинений студентов с работой над новой книгой. Мои издатели — превосходные, щедрые и отважные люди, они верят в меня и готовы меня всячески поддерживать, но я не считаю себя вправе злоупотреблять их великодушием. Положа руку на сердце, должен сказать, что коммерческий успех книги остается весьма и весьма проблематичным. Пока отчисления с продажи тиража не позволяют мне полностью отдаться работе над новой книгой. Именно поэтому я и обращаюсь с просьбой о Гуггенхеймовской стипендии.

Мои творческие планы

Мой новый роман будет закончен весной или осенью 1931 года. Он будет называться «Ярмарка в октябре». Я не могу изложить его план и задачи с той точностью, с которой ученый-исследователь формулирует план и цели своих изысканий. В книге речь идет о самых разных вещах, но ее ведущая тема связана с темой моей первой книги: в ней делается попытка понять, почему американцы — нация странников (по крайней мере, так кажется автору), почему, где бы они ни оказались, их охватывает неумолимая и безотчетная тоска по дому — и за границей, и у себя на родине, почему тысячи молодых людей, подобно автору, странствовали по Европе в поисках двери, счастливой страны, в поисках дома, пытаясь обрести нечто, что они — вернее, их далекие предки —давным-давно потеряли и забыли, и почему они возвращаются обратно, а если не возвращаются, то несут на себе бремя изгнания и неизъяснимой тоски. Мое объяснение может показаться слишком сумбурным, но я все же надеюсь, оно указывает на проблему (или, во всяком случае, на некий эмоциональный и духовный опыт), в реальность которой автор верит всем сердцем. Более того, эта проблема представляется ему и животрепещущей, и очень американской.

Автор получил необходимые бланки для заявления всего несколько дней назад, отсюда и поспешность, с которой он его писал. Тем не менее, он выражает надежду в том, что сумел показать, почему так заинтересован в стипендии.

Максвеллу Перкинсу

Гарвардский клуб, Нью-Йорк

24 декабря 1929 года

Дорогой мистер Перкинс!

Год назад я не верил в мои творческие возможности и не был знаком с Вами. То, что случилось за этот год, многим могло бы показаться весьма скромным успехом, но для меня это источник восхищения и благоговения. Ибо свершилось самое настоящее чудо.

В моем сознании Вы и моя книга так тесно связаны, что я просто не могу отделить одно от другого. Я прекрасно помню не то, как писал ее, но как Вы впервые говорили со мной о ней и как мы с Вами над ней работали. Так уж я устроен, что помню и понимаю людей лучше, чем события. При слове «Скрибнерз» у меня становится тепло на душе; когда я слышу это слово, я прежде всего вспоминаю Вас, ибо Вы сделали для меня то, что, казалось, никто сделать не в силах: Вы даровали мне свободу и вселили в меня надежду.

В юности мы верим в существование героев-исполинов, тех, кто сильнее и мудрее нас, к кому в трудную минуту мы всегда можем обратиться за помощью и утешением. Потом мы начинаем понимать, что ответы в нас самих, в наших душах и сердцах, но желание верить в таких героев не проходит. Для меня таким героем-исполином являетесь Вы – краеугольный камень моего существования.

Все, что было связано с публикацией моей книги, я принял очень близко к сердцу – и успехи, и радости, и огорчения. Сейчас радость, гордость, торжество, вызванные публикацией, как-то померкли в моем сознании, но, как это всегда бывает, реальная повседневность вытесняет фантазию и наполняет наше существование истинным восторгом.

Даже если бы в этот год я только познакомился с Вами, и то я назвал бы его великим годом. Мне лестно называть Вас моим другом, и я хотел бы передать Вам в этот рождественский день мои самые глубокие и преданные чувства.

Том

Джулии Элизабет Вулф

25 Декабря,1929 года, 12:55

Миссис Джулия Э. Вулф

Спрус-Стрит, 48, Эшвилл, Северная Каролина

Самые сердечные пожелания веселого Рождества и счастливого и процветающего Нового года, я надеюсь, что вы можете наслаждаться многими другими благами в здоровье, счастье и процветании и в тепле.

Люблю вас, напишу на этой неделе

Том

Мэйбл Вулф Уитон

Гарвардский клуб

Нью-Йорк

5 января 1930 года

Дорогая Мейбл:

Длинное письмо, которое я обещал тебе написать, никак не получается. Если бы ты знала, какими были последние два-три месяца, ты бы поняла, почему.