Цитаты из книги «Доктор Фаустус»

– Пардон! – говорил фон Ридезель. – Я, мягко выражаясь… Царь Соломон, его величие… Не пристало ли вам… – Нет, ваше превосходительство, не пристало, – отвечал Брейзахер.

Но объявлялась упадком, упадком великого и единственного настоящего искусства контрапункта, священно-холодной игры чисел, которая, слава Богу, не имела еще ничего общего с профанацией чувств и нечестивой динамикой; этот упадок захватил уже великого Баха из Эйзенаха, которого Гёте совершенно справедливо назвал гармонизатором.

Стало быть, мой гуманистский homo Dei – этот венец творения, со всеми его духовными запросами – есть не что иное, как продукт плодородного болотного газа какого-нибудь соседнего светила… – Цветок зла, – повторил я, покачав головой. – И расцветающий среди зла, – прибавил он.

Второй было клопштоковское выражение «капля на ведре»

Сегодня, через четыре года после твоего причащения, у тебя мелко испещрено всего-навсего крошечное местечко там, наверху, – но очажок налицо, налицо лаборатория моих малышей, пробравшихся туда ликворальным путем, так сказать, вплавь, налицо начало хмельного экстаза.

Да, я – немец, пожалуй, даже природный немец, но старого, лучшего толка – космополит всей душой. Хочешь от меня отмахнуться, а не принимаешь в расчет исконно немецкой романтической тяги к странствиям, тоски по прекрасной Италии! Выходит, я – немец, а чтобы и я, по доброму Дюрерову примеру, замерз и меня потянуло на солнце – это ни-ни, такого права господин хороший не желают за мной признать, хотя у меня и помимо солнышка есть здесь неотложные дела с одной занятной тварью Господней… Тут мной овладело невыразимое отвращение, так что я весь задрожал. Впрочем, поди разберись в причинах этой дрожи; может, причиной ее был холод, ибо морозный ток от гостя внезапно усилился и пронизывал меня насквозь через суконное пальто. Я раздраженно спросил:

«Если что знаешь – молчи. Буду молчать, хотя бы лишь из стыда и чтобы людей пощадить, ну да, из социальной деликатности. Я твердо стою на том, что сдерживающий контроль разума не ослабнет во мне до конца. Но видеть я Его все-таки видел, наконец, наконец-то; был у меня здесь, в зале, пришел неожиданно, хотя и долгожданный, я сразу с Ним заболтался; одна беда, никак не пойму, отчего я все время дрожал – то ли от холода, то ли по Его милости. Может, я притворялся, а может, это Он передо мной притворялся, что холодно, чтобы я задрожал и тем самым удостоверился, что Он здесь, воистину, са

В шаржировании гуманизма повинен был, однако, не Адриан, а Шекспир, утвердивший своеобразную логическую систему, где понятия «образование» и «варварство» играют столь странную роль.

«Рудокоп», первую строфу которой я и сейчас помню. Вот она: Страданья благородную руду.

Инесе, старшей сестре, также суждено было совершить трагический акт. Она олицетворяла – не знаю, добавлять ли «однако» – консервативный элемент маленького семейства, живя в постоянном протесте против их переселения, против немецкого юга, против этого артистического города, против богемы, против вечеров ее матери и подчеркнуто тяготея ко всему староде