Через день или два пришло письмо от миссис Дорнелл к мужу, написанное до того, как она узнала о его инсульте. В нем она самым деликатным образом рассказывала об обстоятельствах брака и приводила убедительные причины и оправдания своего согласия на столь ранний союз, который теперь был уже свершившимся фактом. Она об этом и думать не думала, покуда на нее не стали давить, что соглашение нужно заключить поскорее, и, застигнутая врасплох, она согласилась, узнав, что Стивен Рейнард, теперь их зять, стал большим любимцем при дворе и что, по всей вероятности, ему скоро будет пожалован титул. Этот ранний брак не мог причинить вреда их дорогой дочери, ведь как и прежде ее жизнь будет продолжаться под их присмотром еще в течение нескольких лет. В конце концов, она чувствовала, что из-за той деревенской жизни, которую они вели в Кингс-Хинтоке, другой такой возможности для удачного брака с проницательным царедворцем и мудрым человеком, который в то же время отличается прекрасными личными качествами, может и не представиться. Поэтому она уступила настояниям Стивена с надеждой, что муж простит ее. Словом, она писала как женщина, которая, добившись своего в деле, была готова идти на любые уступки в словах и последующем поведении.

Все это Дорнелл воспринял по достоинству, хотя может, и не совсем. Поскольку от того, впадет ли он в бешенство или нет, зависела его жизнь, он, как мог, контролировал свои возмущенные эмоции, ходил по дому печальный и совершенно не похожий на себя прежнего. Из чувства стыда за то, что у него такое нежное сердце, сквайр предпринял все меры предосторожности, дабы жена не узнала о его внезапной болезни; ведь, без сомнения, это было довольно нелепо в ее глазах теперь, когда она так прониклась городскими понятиями. Но слухи о его приступе каким-то образом дошли до нее, и она дала ему знать, что собирается вернуться, чтобы ухаживать за ним. После этого он собрал вещи и уехал к себе в Фоллс-Парк.

Там Дорнелл некоторое время вел жизнь затворника. Он все еще был весьма нездоров, чтобы принимать гостей, ездить верхом с гончими или куда-либо еще; более того, его отвращение к лицам знакомых и незнакомых людей, которые к тому времени уже знали о проделке, разыгранной его женой, заставляло его держаться отстраненно.

Ничто не могло побудить его осуждать Бетти за участие в содеянном. Он нисколько не верил, что она действовала добровольно. Желая узнать, как у нее дела, сквайр отправил верного слугу Тапкомба в селение Эверсхед, расположенное недалеко от Кингс-Хинтока, рассчитав время так, чтобы тот добрался до места под покровом темноты. Посланник прибыл инкогнито, так как был без ливреи, и занял место в углу возле камина в «Свинье и желуде».

Разговор посетителей заведения как обычно был на злобу дня – обсуждался недавний брак. Курящий слушатель узнал, что миссис Дорнелл с девочкой вернулись в Кингс-Хинток на день или два, что Рейнард уехал на континент, а Бетти теперь отправили в школу. Она не осознавала своего положения малолетней жены Рейнарда – такие ходили слухи, – и хотя она поначалу была несколько шокирована церемонией, вскоре воспрянула духом, обнаружив, что никто никоим образом не посягает на ее свободу. ³

После этого Дорнелл и его жена начали обмениваться официальными посланиями, причем последняя теперь была столь же настойчиво примирительной, сколь прежде властной. Но ее деревенский, простой, вспыльчивый муж по-прежнему держался отстраненно. Желание примириться – заслужить его прощение за свою выходку – более того, неподдельная нежность и желание утешить его горе, которые временами переполняли ее, однажды привели Сью Дорнелл, наконец, к его двери в Фоллс-Парке.

Они не виделись с той самой ночи, когда произошла ссора, еще до ее отъезда в Лондон и его последующей болезни. Она была потрясена произошедшей в нем переменой. Его лицо стало невыразительным, пустым, как у марионетки, но еще больше ее обеспокоило то, что он жил в одной комнате и свободно принимал горячительные напитки, совершенно не подчиняясь предписаниям врача. Было очевидно, что больше нельзя позволять ему жить столь неприкаянно.

Поэтому она и сочувствовала ему, и молила о прощении, и увещевала. И хотя после этого свидания между ними уже не было такого полного отчуждения, как раньше, они все равно виделись лишь изредка, резиденцией Дорнелла по-прежнему оставался по большей части именно Фоллс-Парк.

Так прошло три или четыре года. Затем миссис Дорнелл однажды заявилась в Фоллс-Парк, с большим оживлением в манерах, и сразу же сильно взволновала его простым заявлением, что обучение Бетти в школе окончено, она вернулась домой и огорчена его отсутствием. Дочь передала ему послание в таких словах: «Попроси отца вернуться домой к его дорогой Бетти».

– Ах! Значит, она очень несчастна! – вскричал сквайр Дорнелл.

Его жена молчала.

– И все из-за этого проклятого брака! – продолжал сквайр.

И опять его жена не стала с ним спорить.

– Она снаружи, в экипаже, – мягко сказала миссис Дорнелл.

– Что – Бетти?

– Да.

– Почему ты мне сразу не сказала? – и Дорнелл бросился вон, а там была девушка, ожидавшая его прощения, поскольку полагала, что отец недоволен ею не меньше, чем ее матерью.

Да, Бетти окончила школу и вернулась в Кингс-Хинток. Ей было почти семнадцать, и она вполне превратилась в молодую девушку. Она выглядела отнюдь не менее полноправным членом семьи из-за своего раннего брака, о котором, казалось, уже почти забыла. Для нее все это было похоже на сон: ясный холодный мартовский день, лондонская церковь с великолепными скамьями, обитыми зеленым сукном, и огромным органом в западной галерее – столь непохожая на их маленькую церквушку в зарослях Кингс-Хинток-Корта, – рядом тридцатилетний мужчина, на лицо которого она смотрела с благоговейным трепетом и ощущением, что он довольно гадок и грозен; человек, которого, несмотря на их учтивую переписку, она с тех пор ни разу не видела; тот, к чьему существованию она теперь была настолько равнодушна, что, если бы ей сообщили о его смерти и о том, что она никогда его больше не увидит, она бы просто ответила: «В самом деле?» Страсти Бетти пока еще спали.

– Что в последнее время слышно о твоем муже? – спросил сквайр Дорнелл, когда они вошли в дом, спросил с ироничным смешком, демонстрирующим, что ответ не требуется.

Девушка вздрогнула, и он заметил, что жена умоляюще посмотрела на него. Поскольку разговор продолжался и имелись все признаки того, что Дорнелл может высказать еще что-то угрожающее тому положению, которое они не в силах были изменить, миссис Дорнелл предложила Бетти выйти из комнаты, пока они с отцом не закончат разговор наедине; это Бетти послушно и сделала.

Дорнелл не стесняясь возобновил свои обвинения.

– Ты видела, как упоминание о нем напугало ее? – говорил он. – Если ты не видела, то я видел. Боже мой! Какое будущее уготовано моей маленькой бедной-несчастной девчушке! Говорю тебе, Сью, с точки зрения морали это вовсе не брак, и если бы я был женщиной в таком положении, я бы не чувствовал себя замужем. Она, без малейшего признака греха, может полюбить мужчину по своему выбору точно так же, как если бы вообще не была прикована ни к кому другому. Таково мое мнение, и я ничего не могу с этим поделать. Ах, Сью, мой жених был лучше! Он бы ей подошел.

– Я в это не верю, – недоверчиво отозвалась Сью.

– Тебе бы его увидеть, тогда бы поверила. Могу тебе сказать, что он растет прекрасным парнем.

– Тише! Не так громко! – прошипела она, поднимаясь со своего места и направляясь к двери соседней комнаты, куда удалилась ее дочь. К беспокойству миссис Дорнелл, Бетти сидела в задумчивости, ее округлившиеся глаза были устремлены в пустоту, и она так глубоко задумалась, что и не заметила появления матери. Она слышала каждое слово и переваривала новое знание.

Ее мать почувствовала, что Фоллс-Парк – опасное место для молодой девушки впечатлительного возраста да еще и в особом положении Бетти, пока Дорнелл говорил и рассуждал об этом. Она подозвала Бетти к себе, и они откланялись. Сквайр явно не обещал вернуться и сделать Кингс-Хинток-Корт своим постоянным местом жительства; но присутствия там Бетти, как и в прежние времена, было достаточно, чтобы он согласился нанести им визит в ближайшее время.

Всю дорогу домой Бетти оставалась молчаливой и поглощенной своими мыслями. Ее встревоженной матери было очевидно, что свободные взгляды сквайра Дорнелла стали для девушки своего рода прозрением.

Промежуток времени до того, как Дорнелл выполнил свое обещание приехать и повидаться с ними, оказался неожиданно коротким. Однажды утром, около двенадцати, он приехал на своей паре гнедых в коляске-фаэтоне с желтыми панелями и красными колесами, как он это обычно делал, а сзади верхом ехал его верный старый Тапкомб. Рядом со сквайром в экипаже сидел молодой человек, и миссис Дорнелл едва смогла скрыть свое замешательство, когда сквайр, внезапно вошедший со своим спутником, объявил, что это его друг Фелипсон из Элм-Кранлинча.

Дорнелл подошел к Бетти, стоявшей чуть позади, и нежно поцеловал ее. «Девочка моя, уязви совесть своей матери! – прошептал он. – Притворись, что ты влюблена в Фелипсона и любила бы его, как избранника твоего старого отца, гораздо больше, чем того, кого она тебе навязала».

Простодушный оратор наивно воображал, что именно в соответствии с этим наставлением глаза Бетти украдкой бросали заинтересованные взгляды на откровенного и импульсивного Фелипсона в тот день за ужином, и он мрачно усмехался про себя, видя, как эта его шутка (каковой он себе это представлял) нарушает душевное спокойствие хозяйки дома. «Теперь Сью поймет, какую ошибку она совершила!» – думал он.

Миссис Дорнелл в самом деле была очень встревожена, и вскоре, как только ей удалось перемолвиться с ним парой слов наедине, она отчитала его.

– Тебе не следовало приводить его сюда. О Томас, как ты можешь быть таким легкомысленным! Господи, неужели ты не понимаешь, дорогой, что сделанного не воротишь и как все это дурачество ставит под угрозу ее счастье с мужем? Пока ты не вмешался и не рассказал ей об этом Фелипсоне, она была безропотна и покладиста, как овечка, и с нетерпением и искренним удовольствием ждала возвращения мистера Рейнарда. А со времени посещения Фоллс-Парка она стала ужасно молчаливой и занятой собственными мыслями. Какую пакость ты еще собираешься учинить? Чем это закончится?

– Тогда признай, что мой жених подходил ей больше. Я привел его только для того, чтобы убедить тебя.

– Да, да, я признаю это. Но, о! Немедленно увези его отсюда! Не оставляй его здесь! Боюсь, что он даже привлек ее уже.

– Чепуха, Сью. Это всего лишь маленькая шалость, чтобы подразнить тебя!

Тем не менее, ее материнский взгляд было не так легко обмануть, как его, и если бы Бетти в тот день и вправду лишь играла влюбленную, она играла это с совершенством Розалинды и обманула бы лучших профессоров, заставив их поверить, что это не подделка. Сквайр, одержав победу, согласился убрать со сцены слишком привлекательного юношу, и рано утром они отправились в обратный путь. ⁴

Молчаливая фигура, ехавшая позади них, была заинтересована в эксперименте этого дня не меньше, чем Дорнелл. Это был верный Тапкомб, который, не сводя глаз со спин сквайра и молодого Фелипсона, думал о том, как хорошо последний подошел бы Бетти и как сильно изменился за последние два-три года в худшую сторону первый. Он проклинал свою хозяйку как причину этих перемен.

После этого памятного посещения, призванного доказать его правоту, жизнь четы Дорнелл текла достаточно спокойно в течение целого года, сквайр по большей части оставался в Фоллсе, а Бетти время от времени курсировала между родителями, раз или два встревожив мать тем, что не вернулась домой от отца до полуночи.

* * *

Спокойствие Кингс-Хинтока было нарушено прибытием гонца. У сквайра Дорнелла случился приступ подагры, да настолько сильный, что это уже было серьезно. Он хотел снова увидеть Бетти: почему она так долго не приезжала?

Миссис Дорнелл очень не хотелось, чтобы Бетти слишком часто ездила в этом направлении, но девушка так хотела поехать (ее интересы в последнее время, похоже, были весьма тесно связаны с Фоллс-Парком и его окрестностями), что ничего не оставалось делать, как позволить ей это и сопровождать ее.

Сквайр Дорнелл с нетерпением ожидал ее приезда. Приехав, они нашли его очень больным и в сильном раздражении. У него появилась склонность принимать сильнодействующие лекарства, дабы прогнать своего врага, но в данном случае они не имели должного действия.

Присутствие дочери, как обычно, успокоило его, но и одновременно с этим огорчило; ибо он никогда не мог забыть, что она распорядилась своей жизнью вопреки его желаниям, хотя втайне и уверяла его, что никогда бы не дала своего согласия, будь она в таком возрасте, как сейчас.

Как и в прошлый раз, его жена пожелала поговорить с ним наедине о будущем девушки – приближалось время, когда Рейнард должен был приехать и забрать ее. Он бы уже сделал это и раньше, но его удерживала настоятельная просьба самой девушки, которая совпадала с мнением ее родителей по причине ее молодости. Рейнард почтительно подчинился их желанию, договорившись, что не будет навещать ее до тех пор, пока ей не исполнится восемнадцать, кроме как по взаимному согласию всех сторон. Но долго так продолжаться не могло, и, судя по тону его последнего письма, можно было не сомневаться, что он скоро завладеет ею несмотря ни на что.

Чтобы она не слышала этого деликатного разговора, Бетти была отослана вниз, и вскоре супруги увидели, как дочь удаляется в сторону зарослей, такая прехорошенькая в своем просторном зеленом платье и развевающейся широкополой шляпе с пером.

Вернувшись к теме разговора, миссис Дорнелл обнаружила, что нежелание мужа утвердительно ответить на письмо Рейнарда как никогда велико.

– До восемнадцати ей не хватает трех месяцев! – воскликнул он. – Еще слишком рано. Я и слышать об этом не хочу! Он все еще не получит ее, даже если мне придется удерживать его со шпагой в руке.

– Но, мой дорогой Томас, – возражала жена, – подумай, если что-нибудь случится с тобой или со мной, насколько будет лучше, если бы она уже жила в своем доме вместе с ним!

– Я говорю тебе, что еще слишком рано! – не унимался сквайр, и вены на его лбу начинали вздуваться. – Если он заполучит ее до Сретения, я брошу ему вызов – клянусь в этом! Я вернусь в Кингс-Хинток через два-три дня и не буду терять ее из виду ни днем, ни ночью!

Она побоялась еще сильнее волновать мужа и уступила, заверив в ответ на его требование, что если Рейнард снова напишет о своем возвращении, чтобы назначить время соединения с Бетти, она передаст письмо в руки сквайра, и он сможет поступить так, как ему заблагорассудится. Это было все, что требовалось обсудить наедине, и миссис Дорнелл пошла звать Бетти, надеясь, что та не слышала громкого голоса своего отца.

На сей раз этого, конечно, не произошло. Миссис Дорнелл пошла по тропинке, по которой, как она видела, бродила Бетти, но пройдя значительное расстояние, так никого и не нашла. Тогда жена сквайра повернула в сторону, чтобы коротким путем по газону обойти дом с другой стороны, и тут, к своему величайшему удивлению и ужасу, обнаружила объект своих поисков сидящим на горизонтальной ветви кедра, а рядом с ней – молодого человека, обвившего свою руку вокруг ее талии. Он слегка повернулся, и она узнала в нем молодого Фелипсона.

Увы, она оказалась права. Так называемая притворная любовь оказалась самой что ни на есть настоящей. О том, как миссис Дорнелл назвала своего мужа в тот момент за его глупость, по которой он изначально свел молодых людей вместе, упоминать нет надобности. Она тут же решила не давать влюбленным понять, что видела их. В соответствии с этим замыслом она ретировалась, другим путем добралась до дома и громко позвала из окна: «Бетти!»

Впервые с момента заключения стратегического брака своего ребенка Сьюзен Дорнелл усомнилась в разумности данного шага.

Ее мужу как будто сама судьба помогла сделать его возражение, изначально пустяковое, вполне реальным. Она уже видела очертания будущих неприятностей. Зачем Дорнелл вмешался? Зачем он настаивал на том, чтобы предъявить своего жениха? Именно этим объяснялись мольбы Бетти об отсрочке всякий раз, когда затрагивалась тема возвращения ее мужа; именно этим объяснялась ее привязанность к Фоллс-Парку. Возможно, как раз об этой встрече, свидетелем которой она стала, было условлено в письме.

Пожалуй, мысли девушки ни на миг не сбились бы с истинного пути, если бы отец не вбил ей в голову идею о неприятии ее раннего союза на том основании, что ее принудили к нему прежде, чем она сама осознала свои собственные желания; и она, возможно, поспешила бы встретить своего мужа с распростертыми объятиями в назначенный день.

Наконец, откликнувшись на зов, вдалеке появилась Бетти и подошла бледная, но с невинным видом, словно даже не видела ни одной живой души. Миссис Дорнелл мысленно охнула от такого двуличия в своем чаде. Ведь это же было простодушное создание, превращения которого в женщину они все так нежно ждали, – а получили дерзкую шалунью, достаточно взрослую не только для того, чтобы иметь поклонника, но и для того, чтобы скрывать его существование так же искусно, как и любая женщина в мире! Супруга сквайра горько сожалела, что Стивену Рейнарду не позволили приехать за ней сразу, после первого же его поползновения.

На обратном пути в Кингс-Хинток они сидели рядом друг с другом в почти полном молчании. Те слова, что были произнесены, исходили в основном от Бетти, и их формальность ясно указывала, насколько ее разум и сердце были заняты другими вещами.

Миссис Дорнелл была слишком проницательной матерью, чтобы в связи с этим открыто нападать на Бетти. Это только раздуло бы пламя. Ей казалось, что необходимо держать вероломную девушку под замком, пока не приедет муж и не заберет ее из рук матери. Она искренне желала, чтобы он пренебрег возражениями Дорнелла и поскорее приехал.

Поэтому казалось счастливым совпадением, что по прибытии в Кингс-Хинток в руки миссис Дорнелл попало письмо от Рейнарда. Оно было адресовано и ей, и ее мужу и в учтивом тоне извещало их о том, что автор послания высадился в Бристоле и предполагает через несколько дней быть в Кингс-Хинтоке, чтобы наконец встретить и увезти свою дорогую Бетти, если она и ее родители не будут возражать.

Бетти тоже получила письмо такого же содержания. Ее матери достаточно было взглянуть на лицо дочери, чтобы понять, как девушка восприняла это известие. Она была бледна как полотно.

– На этот раз ты должна сделать все возможное, чтобы поприветствовать его, моя дорогая Бетти, – мягко начала ее мать.

– Но… но… я…

– Теперь ты женщина, – сурово добавила миссис Дорнелл, – и все эти отсрочки должны прекратиться.

– Но мой отец… О, я уверена, он этого не допустит! Я не готова. Если бы он только мог подождать еще год – если бы он только мог подождать еще несколько месяцев! О, как бы я хотела, как бы хотела, чтобы мой дорогой отец был здесь! Я немедленно пошлю за ним, – она вдруг резко замолчала и, бросившись на шею своей матери, разрыдалась, причитая: – О мама, сжалься надо мной – я не люблю этого человека, моего мужа!