– Бедное мое дитя, ты должна побыстрее лечь в постель! Не бойся меня – я провожу тебя наверх и немедленно пошлю за доктором.

– Ах, вы же не знаете, что я из себя представляю! – воскликнула она. – У меня был возлюбленный, но теперь он ушел! И это не я его бросила. Он бросил меня; из-за того, что я больна, он не поцеловал меня, хотя я очень хотела, чтобы он это сделал!

– Не поцеловал? Тогда он никудышный, слабовольный парень. Бетти, я ни разу не целовал тебя с тех пор, как ты стояла рядом со мной в качестве моей маленькой супруги, двенадцати с половиной лет от роду! Могу я поцеловать тебя сейчас?

Хотя Бетти ни в коем случае не жаждала его поцелуев, в ней было достаточно духа Кунигунды из баллады Шиллера, чтобы испытать его смелость. ⁸

– Если у вас хватит мужества рискнуть, то да, сэр! – сказала она. – Но имейте в виду, вы можете умереть за это!

Он подошел к ней и запечатлел на ее устах нарочитый поцелуй со словами: «Пусть многие другие последуют моему примеру!»

Она покачала головой и поспешно удалилась, хотя втайне была довольна его бесстрашием. Волнение не покидало ее в течение тех нескольких минут, что она провела в его обществе, и она с трудом смогла добраться до своей комнаты. Ее муж вызвал слуг и, отослав их к ней на помощь, сам отправился за доктором.

На следующее утро Рейнард ждал во дворе, пока не узнал от врача, что приступ Бетти обещает быть весьма легким – или, как он выразился, «превосходным»; и, уезжая, послал ей записку:

«Теперь я должен удалиться. Я обещал Вашей матушке, что пока не буду с Вами видеться, и она может рассердиться, если застанет меня здесь. Обещаете увидеться со мной, как только поправитесь?»

Из всех живших тогда людей он был одним из лучших, кто мог справиться с такой нестандартной ситуацией, как эта. Находчивый, проницательный, с мягкими манерами человек, философ, который знал, что единственным неизменным свойством жизни являются перемены, он придерживался того мнения, что, пока она жива, нет ничего окончательного в самом страстном порыве, который может охватить женщину. Через двенадцать месяцев недавнее увлечение его девочки-жены может вызвать у нее такое же отвращение, как сейчас вызывает у него самого. Сама ее плоть изменится через несколько лет – так говорили ученые; дух же ее, куда более эфемерный, способен измениться в один миг. Бетти принадлежала ему, и вопрос заключался лишь в том, как осуществить это на практике.

Днем миссис Дорнелл, закрыв мужу глаза, вернулась в свое имение. Она испытала истинное облегчение, обнаружив там Бетти, хоть и лежащей на одре болезни. Но заболевание шло своим чередом, и в положенный срок Бетти поправилась, не сильно пострадав из-за своего безрассудства: одно маленькое пятнышко под ухом и одно под подбородком – вот и все отметины, что у нее остались.

Тело сквайра не было доставлено обратно в Кингс-Хинток. Он пожелал быть похороненным там, где он родился и где жил до свадьбы со своей Сью. Как только она потеряла его, миссис Дорнелл, подобно некоторым другим женам, хоть она никогда не проявляла к нему особой привязанности, пока он был жив, внезапно осознала его многочисленные достоинства и рьяно стала поддерживать его мнение, с которым прежде активно боролась – об отсрочке соединения Бетти с мужем. «Бедный Томас! Как он был прав и как ошибалась я!» Восемнадцать лет, безусловно, были самым ранним возрастом, когда мистер Рейнард мог заявить права на ее дитя – нет, это было слишком рано! Более чем рано!

Ей так хотелось почтить мнение своего оплакиваемого мужа по этому вопросу, что она написала зятю письмо, предложив, отчасти из-за скорби Бетти по поводу потери отца и отчасти из уважения к известным желаниям сквайра об отсрочке, – не забирать Бетти у нее до тех пор, пока не наступит ее девятнадцатый день рождения.

В какой бы степени ни был виноват Стивен Рейнард в своем браке, терпеливый мужчина теперь почти заслуживал жалости. Сначала капризы Бетти; теперь раскаяние и резкая перемена от ее матери: этого было достаточно, чтобы вывести из себя кого угодно; и он написал вдове в таком тоне, который привел к некоторому охлаждению между этими доселе крепкими друзьями. Впрочем, зная, что у него есть жена, на которую он не может предъявить права, а должен завоевывать, и что юный Фелипсон отправлен родителями в море, Стивен стал до некоторой степени покладист: он вернулся в Лондон и держался довольно отчужденно от Бетти и ее матери, пока те оставались в своем поместье. В городе его настигла легкая форма болезни, которую он подхватил от Бетти, но в письме к жене Рейнард постарался не заострять внимание на этом, ввиду незначительности недуга. Теперь Бетти начала жалеть его за то, что она причинила ему вред этим поцелуем, и впредь ее переписка приобрела отчетливый привкус доброты.

Вследствие получаемых отказов Рейнард стал по-настоящему любить Бетти – в той своей мягкой, безмятежной, надежной манере, которая в целом, пожалуй, способствует комфортному существованию женщины в браке, если не доводит ее до полного упоения. Преувеличение миссис Дорнелл желания ее мужа отложить их совместную жизнь было весьма некстати, но он не хотел открыто нарушать его. Стивен писал Бетти нежные письма и вскоре объявил, что приготовил для нее небольшой сюрприз. Секрет заключался в том, что король милостиво соизволил сообщить ему конфиденциально, через одного из родственников, что Его Величество собирается предложить ему баронство. Хотела бы она, чтобы титул был Айвелл? Более того, у него были основания полагать, что через несколько лет титул будет повышен до графского, для которого, по его мнению, титул Уэссекский был бы в высшей степени подходящим, учитывая положение большей части их владений. Таким образом, у нее, как у леди Айвелл и будущей графини Уэссекской, он должен в третий раз просить позволения предложить ей свое сердце.

Он не добавил, хотя мог бы добавить, насколько сильно способствовало этой желанной чести соображение об огромных владениях в Кингс-Хинтоке и других местах, которые унаследует Бетти, а после нее и ее дети.

Повлияли ли предстоящие титулы на отношение Бетти к нему, я утверждать не могу, поскольку она принадлежала к числу тех замкнутых натур, которые никогда ни о чем не говорят открыто. Однако несомненно, что такая честь была для нее абсолютно неожиданной; и она не могла отрицать, что Стивен проявил к ней доброту, терпение, даже великодушие; простил ей ошибочную страсть, которую мог бы с полным основанием осудить, несмотря на ее отчаянное положение ребенка, которого заманили в брак, прежде чем он смог понять его суть.

Ее мать, в своем горе и сожалении о жизни без любви, что она прожила со своим грубым, хотя и имевшим открытое сердце, мужем, теперь сотворила из его простой прихоти настоящее кредо; и продолжала настаивать на том, что из уважения к его известному желанию ее зять не должен проживать с Бетти по крайней мере, до тех пор, пока не пройдет год, как умер отец девушки, при этом ее дочери к тому времени все еще не исполнится девятнадцати. До тех пор Стивену должно хватить писем.

– Ему довольно долго приходится ждать, – однажды нерешительно сказала Бетти.

– Что? – откликнулась ее мать. – И это я слышу от тебя? Нужно уважать память о твоем дорогом отце.

– Конечно, это совершенно верно, – поспешно проговорила Бетти. – Я этого не отрицаю. Я просто подумала, что… что…

В течение долгих вялотекущих месяцев оговоренного срока мать заботилась о Бетти и старательно готовила ее к выполнению своих обязанностей жены. Теперь, в полной мере осознав многочисленные добродетели своего дорогого усопшего, она, помимо прочих благочестивых дел, посвященных его памяти, перестроила церковь в селе Кингс-Хинток и основала полезные благотворительные общества во всех деревнях с похожими названиями, вплоть до Литтл-Хинтока, расположенного в нескольких милях к востоку.

В руководстве этими работами, особенно строительством церкви, ее постоянной спутницей была дочь Бетти, и все происходящее, связанное с этими хлопотами, несомненно, оказало успокаивающее воздействие на сердце юного создания. Из девочки она внезапно превратилась во взрослую женщину, и мало кто узнал бы в задумчивом лице Бетти ту же самую особу, которая годом ранее, казалось, не имела абсолютно никакого представления об ответственности, моральной или какой-либо иной. Так шло время, пока сквайр не пробыл в своем склепе почти год, и однажды терпеливый Рейнард в своем письме между делом поинтересовался у миссис Дорнелл, не хочет ли она, чтобы он наконец приехал. Стивен не желал забирать Бетти, если чувство одиночества ее матушки будет слишком велико, но соглашался охотно пожить с ними некоторое время в Кингс-Хинтоке.

Не успела вдова ответить на это сообщение, как однажды случайно увидела Бетти, прогуливающуюся по южной террасе при ярком солнечном свете, без шляпки или накидки, и была поражена фигурой своего ребенка. Миссис Дорнелл позвала ее и неожиданно сказала:

– Ты виделась со своим мужем после смерти твоего бедного отца?

– Ну да, мама, – ответила Бетти, покраснев.

– Что? Вопреки моим желаниям и воле своего дорогого отца? Я потрясена твоим непослушанием!

– Но мой отец сказал восемнадцать, мэм, а вы продлили срок на гораздо более долгий…

– Ну конечно, только из лучших побуждений! Когда ты его видела?

– Видите ли, – запинаясь, пробормотала Бетти, – в своих письмах ко мне он писал, что я принадлежу ему, и если никто не будет знать, что мы встречались, это не будет иметь никакого значения. И что я не должна ранить ваши чувства, рассказывая об этом.

– И?

– В общем, я ездила в Кэстербридж в то время, когда вы ездили в Лондон, около пяти месяцев назад…

– И встречалась там с ним? А когда ты вернулась домой?

– Дорогая мамочка, было уже очень поздно, и он сказал, что будет безопаснее не возвращаться до следующего дня, так как дороги плохие, и поскольку вас не было дома…

– Я не хочу больше ничего слышать! Вот твое уважение к памяти отца, – запричитала вдова. – Когда ты встретилась с ним снова?

– О, не больше, чем через две недели.

– Две недели! Сколько же раз ты видела его в общей сложности?

– Я уверена, мама, я видела его не больше дюжины раз.

– Дюжина! А ведь тебе едва исполнилось восемнадцать с половиной лет!

– Дважды мы встретились случайно, – взмолилась Бетти. – Один раз в аббатстве Кернел, а другой раз в «Красном льве» в Мелчестере.

– Ах ты, обманщица! – воскликнула миссис Дорнелл. – Случайность привела тебя к «Красному льву», пока я оставалась в «Белом олене»? Я помню – ты пришла в двенадцать часов ночи и сказала, что ходила смотреть собор при свете луны!

– Моя высокочтимая мамочка, так все и было! Я только потом пошла с ним к «Красному льву».

– О Бетти, Бетти! Неужели мое дитя обманывало меня даже в те дни, когда я овдовела!

– Но, моя дорогая мама, это вы заставили меня выйти за него замуж! – с жаром выпалила Бетти, – и, конечно, теперь я должна слушаться его больше, чем вас!

Миссис Дорнелл вздохнула.

– Все, что мне остается сказать, это то, что тебе лучше как можно скорее пригласить своего мужа приехать и воссоединиться с ним, – заметила она. – А продолжать так разыгрывать из себя девицу – о, мне стыдно на тебя смотреть!

Вдова не откладывая написала Стивену Рейнарду: «Я умываю руки во всем, что касается вас двоих; хотя я бы посоветовала вам открыто соединиться друг с другом как можно скорее – если хотите избежать скандала».

Он приехал, хотя и не раньше, чем получил обещанный титул и мог игриво называть Бетти «Миледи».

В последующие годы люди говорили, что она и ее муж были очень счастливы. Как бы то ни было, у них была многочисленная семья, и со временем она стала первой графиней Уэссекской, как он и предсказывал.

Маленькое белое платьице, в котором она выходила за него замуж в нежном двенадцатилетнем возрасте, бережно хранилось в числе прочих реликвий в Кингс-Хинток-Корте, где его до сих пор могут увидеть любопытные – пожелтевшее, трогательное свидетельство того, как мало отводилось роли счастью невинного ребенка в общественной стратегии тех дней, что могло бы привести, но по воле провидения не привело, к большому несчастью.

Когда граф умер, Бетти написала ему эпитафию, в которой назвала его лучшим из мужей, отцов и друзей, а себя – его безутешной вдовой. Таковы женщины; или, вернее (не хочу никого обидеть столь огульным утверждением), такой была Бетти Дорнелл.

* * *

Именно на собрании одного из уэссекских Обществ любителей древностей и археологических изысканий эта история, частично рассказанная, частично прочитанная по рукописи, была использована для включения в официальный отчет Общества, обычно содержавший сведения по обезображенным бабочкам, ископаемым бычьим рогам, доисторическим навозникам и тому подобным вещам, которые обычно занимали более пристальное внимание его членов.

Общество это носило всеохватывающий и межобщественный характер; более того, в какой-то степени оно было весьма примечательным для той части Англии, в которой возникло, – дорогого, восхитительного Уэссекса, чьи величественные династии даже сейчас все еще начинают ощущать дрожь нового и странного духа извне, подобного тому, что проник в одинокую долину в видении Иезекииля и заставил двигаться сухие кости; где честные сквайры, торговцы, священники, клерки и простые люди все в один голос восхваляют Господа за Его лучший из всех возможных миров. ⁹

Нынешнее заседание, рассчитанное на два дня, открылось в городском музее, здания и окрестности которого предстояло посетить его участникам. Обед закончился, и все уже собирались отправиться на послеобеденную экскурсию, как вдруг пошел дождь, упорно ливший как из ведра и, казалось, не собиравшийся прекращаться. Пока члены Общества ждали, им стало холодновато, хотя была всего лишь осень, и тогда разожгли камин, и огонь стал отбрасывать веселые отблески на лакированные черепа, урны, пенаты, тессеры, костюмы, кольчуги, оружие и молитвенники, оживляя окаменелых ихтиозавров и игуанодонтов; в то время как мертвые глаза чучел птиц – этих неизменных завсегдатаев подобных коллекций, хотя и истребленных в природе до полного исчезновения, – сверкали так же, как они сверкали в лучах восходящего солнца над соседними вересковыми пустошами в то роковое утро, когда был нажат спусковой крючок, положивший конец их недолгому полету. Именно тогда историк представил свою рукопись, которую, по его словам, он подготовил с целью публикации. Закончив изложение истории, которая была приведена выше, докладчик выразил надежду, что погодные условия и нехватка других, более научных, работ извинят неуместность его темы. ^{10 11}

Несколько членов собрания заметили, что Общество, попавшее в бурю, не может позволить себе быть избирательным, и все они были очень признательны рассказчику за столь любопытную главу из семейной истории графства.

Председатель мрачно посмотрел в окно на непрекращающийся дождь и нарушил недолгое молчание, сказав, что, хотя Общество и собралось, вероятность того, что оно сможет посетить объекты, представляющие интерес и указанные в повестке дня, весьма невелика.

А казначей заметил, что у них, по крайней мере, есть крыша над головой; кроме того, впереди еще оставался второй день.

Один сентиментальный член Общества, откинувшись в кресле, заявил, что не спешит уходить и что ничто не доставит ему большего удовольствия, как еще одна история о графстве, с рукописью или без оной.

Полковник добавил, что объектом рассказа должна быть леди, как и в прошлый раз, на что джентльмен, известный как щёголь, сказал: «Послушаем, послушаем!»

И хоть это было сказано в шутку, присутствующий настоятель сельской церкви вежливо заметил, что недостатка в материалах нет. В самом деле, много было легенд и преданий о прекрасных и благородных дамах, известных в былые времена в этой части Англии, чьи деяния и страсти теперь, если бы не память людей, были погребены под краткой надписью на могильной плите или записью дат в сухой родословной.

Другой член Общества, старый хирург, несколько мрачноватый, хотя и общительный человек, полностью разделял мнение оратора и был совершенно уверен, что память преподобного джентльмена должна изобиловать подобными любопытными историями о прекрасных дамах, об их любви и ненависти, их радостях и несчастьях, их красоте и их судьбе.

Пастор, немного смутившись, возразил, что как раз их товарищ – хирург, сам сын хирурга, кажется ему тем человеком, который многое повидал, а еще больше услышал за долгую практику, свою собственную и своего отца, – кажется ему наиболее вероятным членом Общества, знакомым с подобными преданиями.

Книголюб, полковник, историк, вице-председатель, церковный староста, два викария, джентльмен-торговец, сентиментальный член Общества, пунцовый солодовник, тихий джентльмен, знатный человек, щёголь и несколько других членов Общества вполне согласились с этим и попросили его вспомнить что-нибудь в таком роде. Старый хирург отвечал, что, поскольку собрание Общества любителей древностей и археологических изысканий Среднего Уэссекса – последнее место, где он мог ожидать подобной просьбы, он не возражал; а пастор сказал, что будет следующим. Хирург задумался и решил поведать историю леди по имени Барбара (которая жила в конце прошлого века), извинившись за то, что его рассказ, возможно, будет чересчур профессиональным. Пунцовый солодовник подмигнул щёголю, услышав суть извинений, и хирург начал.