Глава 2

Донатьен

Пять часов назад

— Паршивец. Дегенерат. Разочарование.

Голос отца легко прорезает плотную симфонию Вивальди, льющуюся из скрытых акустических панелей. Я глубже вжимаюсь в прохладную кожу кресла, прикрываю глаза и мысленно загибаю пальцы, классифицируя оскорбления. Словарный запас старика впечатляет, но предсказуем. Если бы я получал по тысяче долларов каждый раз, когда он называет меня «ничтожеством», империя Вельмонт давно бы перешла в мои руки чисто финансовым путем.

Моя вина лишь в том, что вчерашний прием арабской делегации... слегка отклонился от протокола.

Свет из панорамных окон, выходящих на залитый солнцем порт Монако, бьет по глазам с жестокостью инквизитора. Мой мир рушится от пульсирующей головной боли. Еще бы ему не рушиться: меня вытащили из постели в самую рань. Двое амбалов из отцовской службы безопасности просто вошли в мой пентхаус, вежливо, но непреклонно упаковали меня в мятый пиджак и доставили сюда, как ценный, но слегка бракованный груз.

Во рту пересохло так, словно ночью я жевал песок. На полированном столе отца призывно потеет хрустальный графин с ледяной водой. Я подаюсь вперед, протягивая руку к спасительному стакану.

Пальцы отца ложатся на хрусталь. Он медленно, глядя мне прямо в глаза, отодвигает графин на другой конец стола. Вне моей досягаемости.

— Эй, — хриплю я, сглатывая наждачку в горле. Пытаюсь изобразить свою фирменную улыбку, от которой сейчас, трескается лицо. — Да ладно тебе. Ну, перебрали немного вчера на приеме. С кем не бывает? Ты будто сам не отрывался в молодости?

Венсан Вельмонт замолкает. И вот это пугает по-настоящему. Когда он орет — это нормально, это рабочая обстановка. Когда он молчит, в мире обычно падают рынки.

— Отрывался? — его голос звучит пугающе тихо, почти устало. — Ты что, совсем не понимаешь, что натворил?

Отец тянется к пульту.

Я мысленно съеживаюсь. Утром я специально не открывал новости. Пока ехал сюда, старательно игнорировал вибрирующий от сообщений телефон. Ненавижу прессу. У этих стервятников талант выставлять меня в худшем свете, даже если я просто чихнул на благотворительном вечере.

Огромная плазменная панель на стене оживает. Скрипки Вивальди тактично умолкают, уступая место оглушительному клубному биту.

На экране по кругу крутится пятнадцатисекундный ролик из TikTok. Качество зернистое, залитое кислотным неоном, но главный герой узнаваем до тошноты. Это я.

Я смотрю на себя: рубашка расстегнута до неприличия, взгляд остекленевший, на губах блуждает идиотски-счастливая улыбка. На видео я стою у столика, со смехом хватаю кусок какого-то пурпурного шелка с золотой вышивкой и... небрежно полирую им носок своего лофера, на который кто-то щедро плеснул липким ликером.

Мой желудок делает кульбит. Пурпур и золото.

Флаг Аль-Махида.

Отец молча свайпает по планшету, выводя на экран заголовки утренней прессы. Буквы размером с Эйфелеву башню кричат на меня со всех сторон:

«Вельмонт подтирает ноги миллиардами: Сделка с Аль-Махид в огне».

«Конец империи? Наследник Вельмонтов публично оскорбил шейхов».

«$15 млрд за чистые туфли: Самая дорогая салфетка в истории».

Тошнота подкатывает к горлу, напрочь вытесняя жажду. Я не помню этого. Вообще. В моей трещащей по швам голове болтаются лишь рваные, бессвязные кадры.

Вспышка.

Оглушительный бас вибрирует где-то в ребрах. Кто-то вкладывает мне в руку бокал. Пятый? Восьмой? Виски обжигает горло.

Вспышка.

Чей-то заливистый смех, острый запах чужих духов и женский голосок: «О боже, Дон, твои туфли испорчены!».

Вспышка.

Ощущение прохладного плотного шелка в пальцах. Я был абсолютно уверен, что это просто дурацкая декоративная салфетка! Из тех пафосных тряпок, что вечно разбрасывают в VIP-зонах для антуража.

Ледяной пот скатывается по позвоночнику. Господи. Мир думает, что я совершил дерзкий политический демарш, плюнул в лицо восточным партнерам и показал оскал западного капитализма. Но правда в разы унизительнее: я просто был идиотом в отключке, которому срочно понадобилось протереть обувь.

Только как это объяснить прессе?

«Извините, я не геополитический террорист, я просто алкоголик-эстет»?

Перевожу взгляд на отца. Венсан сидит неподвижно. Его плечи опущены, а в глазах плещется такое глубокое, абсолютное разочарование, что мне хочется провалиться сквозь итальянский паркет. Лучше бы он швырнул в меня этим чертовым графином.

— Делегация Аль-Махида покинула отель сегодня в шесть утра, — ровным тоном чеканит отец. — Мои юристы уже получили уведомление о разрыве всех протоколов.

— Отец, я... — я сглатываю вязкую слюну. — Я клянусь, я думал, это салфетка. Я не хотел...

— Официальная формулировка их стороны, — безжалостно перебивает он, игнорируя мои жалкие оправдания, — «приостановка переговоров в связи с глубоким оскорблением национального достоинства». Пятнадцать миллиардов, Донатьен. Десять лет моей работы. Ты стер их в порошок одним движением своей руки.

Я молчу. Воздух в кабинете внезапно становится слишком тяжелым, чтобы им дышать.

— Совет директоров соберется завтра утром, — в голосе отца звучит тон, не оставляющий ни малейшей надежды. — Они проголосуют за твою отставку. И я не стану накладывать вето. С завтрашнего дня, мой мальчик, ты не будешь управлять в этой компании даже отделом клининга.

Он отворачивается к окну.

И почему-то именно сейчас Вивальди снова вступает из колонок — торжественно, громко и совершенно издевательски.

Сейчас будет коронный номер. Сценарий не менялся последние лет пять.

— Это финал, Донатьен. — Отец с такой силой обрушивает кулак на столешницу из мореного дуба, что массивная хрустальная пепельница жалобно подпрыгивает. — Я отрезаю тебя от счетов. Лишаю наследства.

Бинго.

Уголок моих губ дергается в привычной, ленивой усмешке — чисто рефлекторная броня, которую я всегда надеваю в этом кабинете. Ошибка. Фатальная.

— Тебе смешно?! — Старик подается вперед, нависая над столом. На его виске пульсирует толстая, вздувшаяся вена. — Думаешь, я блефую? Совет директоров требует стабильности. Акции холдинга лихорадит каждый раз, когда ты расстегиваешь ширинку! Ты не способен управлять корпорацией. Ты не способен даже создать нормальную семью! Твой потолок — эскортницы и модели, которым нужен только безлимитный пластик и доступ к твоей постели!

Усмешка умирает, так и не добравшись до глаз.

Воздух в кабинете внезапно становится тяжелым, спертым. Я смотрю в лицо отца и с ледяной ясностью понимаю: на этот раз это не воспитательная беседа. В его взгляде нет привычного бессильного раздражения — только холодный, свинцовый расчет. На краю стола лежит папка с логотипом нашей карманной юридической фирмы. Документы уже готовы.

Он действительно собирается вышвырнуть меня за борт.

Адреналин бьет по нервам, как разряд дефибриллятора. Я не могу потерять компанию. Не сейчас, когда у меня готовы проекты по реструктуризации, которые удвоят нашу прибыль. Да и, будем откровенны, я слишком сросся со своим статусом, чтобы начинать с нуля.

Мозг переходит в режим жесткого кризис-менеджмента. Мне нужен козырь. Прямо сейчас. Что-то, что сломает его логику и даст мне отсрочку.

Он хочет стабильности. Он хочет иллюзию идеальной семьи.

Идея вспыхивает в сознании — дикая, абсурдная, собранная на коленке, но идеально подходящая для этой секунды.

Я медленно выдыхаю и открываю глаза, выпрямляясь в кресле. Взгляд — прямой, тяжелый, с легким налетом усталой обреченности.

— Вообще-то, отец, — мой голос звучит ровно, без малейшей дрожи, — ты ошибаешься. Я влюбился. У меня есть женщина, и у нас всё серьезно.

Вивальди в динамиках берет пронзительный аккорд.

Венсан замирает. В его глазах мелькает короткое замыкание.

— Что ты несешь? — выплевывает он через секунду, но я уже вижу брешь в его броне.

— Правду, которую ты бы никогда не принял.

Отец издает короткий, лающий смешок. Он снова хватает планшет, яростно тычет в экран и разворачивает его ко мне.

— Серьезно?! Любовь?! — Он тычет пальцем в дисплей. — Вот это — твоя любовь? Или вот эта?

На экране — свежайшие кадры от папарацци со вчерашнего приема. На одном я держу за талию длинноногую блондинку в платье, состоящем из трех страз и честного слова. На другом — шепчу что-то на ухо жгучей брюнетке с губами размером с надувной матрас.

Мой внутренний режиссер аплодирует стоя. Идеальная подача, папа. Ты сам дал мне пас.

Я смотрю на фотографии, затем медленно перевожу взгляд на отца. Делаю паузу. Ровно три секунды. Достаточно, чтобы повисла тишина, но не слишком долго, чтобы это выглядело наигранно. Я сглатываю, позволяя капле настоящей, неподдельной боли (вызванной, правда, жаждой и похмельем, но кто разберет?) отразиться на моем лице.

— Эти девушки, — тихо, почти хрипло говорю я, — просто декорации. Пустое место. Я даже имен их не помню. Я был с ними вчера именно потому, что... — Я замолкаю, отвожу взгляд к окну, словно мне физически больно говорить. — Потому что она меня бросила. Вчера утром.

Я краем глаза вижу, как рука отца, державшая планшет, слегка опускается.

— Мы были вместе чуть больше года, — продолжаю я, плетя кружево лжи так виртуозно, что сам начинаю верить в эту несуществующую святую женщину. — Она не из нашего круга. Никаких трастовых фондов, никаких папочек-миллиардеров. Обычная семья, работает с утра до ночи. Она настоящая, понимаешь? Искренняя. Она не смотрела на мой банковский счет.

— И почему же эта святая тебя бросила? — в голосе отца все еще звучит сарказм, но он уже слушает. Наживка проглочена.

— Потому что я трус, — бью я себя в грудь с обезоруживающей откровенностью. — Я прятал ее. Мы встречались тайно больше года. Она устала быть моим секретом. А знаешь, почему я ее прятал?

Я подаюсь вперед, опираясь локтями о колени, и смотрю отцу прямо в глаза. Мой ход.

— Из-за тебя.

Отец вздрагивает.

— Да, из-за тебя, — мой голос набирает силу, вибрируя от тщательно дозированного обвинения. — Я знал, что ты ее сожрешь. Знал, что ты устроишь ей допрос с пристрастием, наймешь детективов копаться в ее прошлом и заявишь, что она охотница за состоянием. Я хотел защитить ее от твоего гребаного снобизма! А в итоге... потерял. Она собрала вещи и ушла, сказав, что ей нужен мужчина, а не мальчик, который боится папочкиного гнева.

Я замолкаю.

— Вчера на приеме, — я горько усмехаюсь, проводя рукой по волосам, — я не праздновал, отец. Я заливал горе. Я пил так, чтобы забыть ее глаза, когда она закрывала за собой дверь. Я не помню ни дипломатов, ни флагов, ни этих девиц на фото. Я просто хотел сдохнуть. Да, я сорвал сделку. Да, я облажался. Но не потому, что я безответственный дегенерат. А потому, что у меня вырвали сердце, и я не справился.

Тишина. Только Вивальди все так же тихо играет на фоне.

Я сижу, опустив голову, изображая сломленного, но искреннего мужчину. Внутри меня ликует гениальный мошенник. Ловушка захлопнулась. Я перевел фокус с геополитического скандала на семейную драму, сделал себя жертвой любви, а отца — косвенным виновником моего срыва.

Старик щурится. Я вижу, как внутри него борются циничный бизнесмен и отчаявшийся отец, жаждущий нормальной семьи. Но он знает меня как облупленного. Читает мои уловки между строк, распознает ложь по микроскопическому изменению пульса.

— Надо же... — Он медленно огибает стол, двигаясь с грацией постаревшего, но всё еще опасного хищника. — Любовь всей жизни. Какая трогательная история.

Я мысленно улыбаюсь. Игра началась.

— И как же зовут эту святую женщину? — тихо спрашивает он.

Блядь.

Имя.

В голове — звенящая пустота. Картотека памяти судорожно выдает лишь обрывки: длинные ноги вчерашней брюнетки, пухлые губы блондинки с Ибицы... Как их там? Лекси? Хлоя? Слишком пошло. Нужно что-то элегантное, но не претенциозное.

Пауза затягивается. Воздух становится вязким.

— Что такое, Донатьен? — В голосе отца сквозит издевка. — Забыл имя любви всей своей жизни?

— Блэр, — выстреливаю я быстрее, чем успеваю подумать. — Ее зовут Блэр.

Откуда это вообще взялось? Кажется, так звали героиню какого-то дурацкого сериала, который смотрела моя секретарша. Плевать. Жребий брошен.

— Блэр, значит. — Отец останавливается в метре от меня, скрестив руки на груди. Его губы кривятся в издевательской усмешке. — А что так долго вспоминал?

Я пропускаю смешок, запуская руку в волосы — жест идеального смущения, достойный «Оскара».

— Да просто… — я качаю головой, старательно изображая неловкость влюбленного идиота, которого поймали на горячем. — Я почти никогда не зову ее по имени. Понимаешь? В жизни она для меня… ну, малышка. Моя девочка. «Блэр» — это для бронирования столиков, курьеров и налоговой. А дома… блин, пап, ну это личное. Не заставляй меня краснеть, мне и так паршиво.

Ухмылка отца становится шире. Хищнее.

Плохой знак. Очень плохой. Он не поверил ни единому слову. Его взгляд препарирует меня, как лягушку на уроке биологии. Но вместо того, чтобы размазать меня по стенке, старик решает принять правила игры. А когда Венсан Вельмонт садится за игровой стол, кто-то обязательно уходит без штанов. И обычно это не он.

— Какая потрясающая нежность, — сухо роняет отец, и в его голосе нет ни грамма сахара. — Аж зубы сводит. Что ж. Раз всё так серьезно, и эта чудесная девушка действительно способна сделать из тебя человека… Жду вас обоих сегодня на ужин. В восемь.

Моя челюсть совершает неконтролируемое пике вниз.

— Но, отец… — я развожу руками, взывая к остаткам его логики, которой он обычно так гордится. — Я же сказал: она меня бросила. Вчера. Собрала вещи, хлопнула дверью и ушла в туман. Как я, по-твоему, приведу ее на ужин?

Венсан опирается обеими руками о столешницу, нависая надо мной. От него веет абсолютной, непререкаемой властью.

— Значит, у тебя есть время до восьми вечера, чтобы совершить чудо, Донатьен. Ползай на коленях. Завали ее бриллиантами. Спой серенаду под балконом — мне абсолютно плевать, как ты это сделаешь. Помирись с ней и приведи знакомиться. Это твой последний шанс исправиться.

Он резко разворачивается, подходит к столу и с размаху хлопает ладонью по пухлой папке — той самой, с документами о лишении наследства. Звук удара хлестко бьет по натянутым нервам.

— Хочу лично познакомиться с этой необыкновенной девушкой. И если ты не врешь... Если она действительно существует, готова терпеть тебя и подарить мне внуков... — Он делает эффектную паузу, наслаждаясь моим внутренним параличом. Его глаза впиваются в меня, и в них пляшет дьявольский азарт. — Я не просто сохраню тебе компанию. Я сам оплачу вашу свадьбу.

Он выдерживает ледяную паузу, и температура в кабинете падает до абсолютного нуля.

Слово «свадьба» повисает в воздухе, как занесенная гильотина.

Я сам загнал себя в угол, мастерски заколотил дверь гвоздями и еще поджег для верности.

— Это твой последний шанс исправиться, сын. Единственный. Если в восемь ноль-ноль эта твоя… Блэр… не переступит порог моего дома, и если я не увижу своими глазами ту самую искреннюю любовь, о которой ты тут так красиво пел… завтра утром совет директоров проголосует за твою отставку. А мои юристы перепишут завещание.

— Это шантаж, — возмущенно выдыхаю я, чувствуя, как петля на шее затягивается тугим морским узлом.