Это тоже, кстати, нормально. Если самец зовёт самку, то у него должен быть стояк как у богомола после того, как ему отчекрыжат голову. Но люди всё-таки не насекомые, а высшие приматы, потому особи прекрасного пола часто должны умолять самцов всеми действиями и бездействиями хоть как-то поучаствовать в процессе удовлетворения потребностей лучшей половины человечества. И отрезание головы в такой ситуации не работало.

У Маши, как ей казалось, к тому времени было всё, чего она хотела, а другого не придумывалось: квартиры, шубы, машины, открытый Шенген. Она давно уже забыла про неплатёжеспособных клиентов, которые вместо оплаты просто плевали ей в лицо и, пригрозив физической расправой, испарялись туда, где даже отбитые сутеры не могли их найти. К настоящему периоду своей жизни она занималась дорогим эскортом. Хоть извращуги там были похлеще, зато платили значительно больше. И вот ко всему тому, что у неё было, теперь ещё добавилось желание умереть. И это желание вдруг исчезло, сейчас, когда она встретила Кирилла

Она не понимала, зачем тот ей, но зачем-то хотела поверить своему внезапно возникшему внутреннему убеждению, что он ей нужен, а смерть подождёт. Хотя трезвый взгляд на вещи говорил о том, что Кирюша мог добавить в её жизнь только «ничего» в полной комплектации и со всеми дополнительными опциями, а это означало кучу проблем. Возможно, именно в этом и был её интерес. Она, конечно, уверяла себя, что проблем не любит, но тянулась к ним всей душой, сама того не подозревая.

Такое бывает?

Бывает.

В каждой первой, второй и третьей паре влюблённых друг в друга людей из четырёх пар.

Они постепенно разговорились. И уже никто из них не знал, куда каждый из них собирался ехать или отъезжать, как в случае с Машей, по отдельности. Один лишь водитель с непривычным именем Сиихибчон, знал точку их пункта прибытия, но в какой-то момент Кирилл вспомнил, что они двигались к его дому и променял то ли из-за сомнений, то ли из-за азарта и желания ещё накатить дорогу туда, на дорогу в ресторан. Он сказал Маше, что та не будет разочарована, и они «нормально» посидят, чтобы «нормально» познакомиться, и всё, потому что он «не водил к себе баб по пьяни, в смысле красивых женщин, с которыми не знаком, а значит надо познакомиться в обстановке не отягощённой тревогами по поводу возможных эректильных неполадок».

Маше показалось это милым. Тем более что она была трезва, а после её неудавшейся попытки, похожей на суицид, ей хотелось накачаться до уровня своего собеседника. А её собеседник то замирал в робости на целую минуту, словно боялся выдавить из себя слово, то потом его вдруг несло каким-то витиеватым пафосным слогом в бесконечность. Она не слушала, что он говорит. Ей просто нравилась его мимика, робкий и одновременно похотливый взгляд и настоящий тембр голоса, который иногда прорывался. Ей нечего было терять, потому она мысленно отдалась фразе «да пох**», которая означала, что она вложила себя в ладони воли провидения и теперь только его видит ответственным за всё то, что будет дальше.

Та самая воля затащила их в заведение общественного питания, которое выбрал Кирилл и разрекламировал по дороге. Ресторанчик был очень мил: олдскульный рок, высоченные потолки, бетонные стены, экраны со спортивными трансляциями и Егермейстер, который ей нравился больше остального спиртного. Хмелеешь вкусно и быстро, так что забываешь подумать о том, как плохо будет утром, да и наступит ли оно вообще.

Им достался удобный столик на двоих с мягкими креслами. В ресторанчике таких было только два. Маша увидела в этом знак, хотя ни в какие знаки не верила, но тут ей захотелось. Хотя бы на вечер. На чуть-чуть. Точно не навсегда. Просто сиюминутный, единственный, отдельный знак свыше несмотря на то, что ещё сорок минут назад она не верила ни «в выше», ни «в ниже», и хотела просто провалиться в пустоту. Кирилл уже поглощал, будто не в себя, и ликёр, и закуску. Уже болтал без умолку, словно боялся и секунды молчания между ними. А она слушала и улыбалась. И ей, как и прежде, было неважно, что он говорит. Просто ей нравился звук его голоса, который включал в ней желание жить. Она почему-то видела в Кирилле не особь противоположного пола, стремящуюся к коитусу, а человека, убегающего от пустоты, как и она сама, но который этого пока не понял.

Толстяк за соседним столом, из большой и крикливой компании, неловко отодвинул свой стул и, вставая, толкнул Машу под локоть. Ликёр плеснул из её стакана, как раз, когда она подносила его к губам. Маша поморщилась, закашлялась, схватила салфетку со стола, чтобы вытереть нос и не сразу заметила, как Кирилл вмиг замолчал, вскочил со своего места, потом, оттолкнувшись от кресла ногой, как в старых Гонконгских фильмах с Джеки Чаном, впрыгнул прямо на невольного обидчика.

Охрана быстро разняла виновников происшествия и вывела из ресторана. Но через пару-тройку секунд вся тусовка соседнего столика выскочила на улицу и громко, с акцентом среднерусской возвышенности, стала долбить Кирилла ногами. Кирилл поднимался и бился, будто прикаспийский волк, снова падал под ударами, и снова вскакивал в прыжке. Маша не видела такого побоища прежде, разве что в кино про гангстеров в её далёком детстве. Какое-то время она стояла в растерянности и достала телефон из сумочки только тогда, когда на её лицо брызнули капли чьей-то крови. Она даже не набрала номер, а просто закричала в трубку:

– Полицияа-а-а-а-а!

Побоище вмиг остановилось. Камрады со среднерусской возвышенности подняли своих раненых товарищей и молча ретировались в заведение. Кирилл остался стоять на ногах. Он шумно дышал, вытирал кровь из разбитой губы и одновременно пытался выровнять переломанный нос. Кто-то из администрации ресторана выскочил на улицу, подбежал к Маше, попросил не афишировать событие и предложил со своей стороны не выставлять счёт за съеденное и выпитое.

– Валяй! – пробасил Кирилл довольно. – Передай им, – он вытянул палец в сторону ресторана и гремя одышливым басом, – Встречу, вспомню, убью! Пусть мне не попадаются.

Маша достала из сумочки одноразовый платок и вытерла Кириллу губы. Потом обняла и поцеловала. Они стояли, обнявшись, ещё несколько минут. Дальше Кирилл вытащил из кармана джинсов свой сотовый и снова вызвал такси. Они поехали к нему домой. Теперь на заднем сидении они расположились, прижавшись, друг к другу. Обнялись и молчали. О чём думал он, она не знала. И не хотела ничего об этом представлять. Она просто чувствовала, что нашла человека, который был ей интересен – мужчину, который слегка чокнутый и малопредсказуемый, как и она сама. Но в этом была великая прелесть, потому что обуздать непредсказуемого мужчину под силу не каждой. Лишь избранной. А она всегда знала, что избранная. Потому прижимала его, мужчину, к себе, как дорогого арабского скакуна или ещё какую породистую тварь в самом хорошем смысле этого слова. Ещё стоило ради чего пожить.

Она знала, что жизнь – это просто эмоция, которую нужно или перетерпеть или насладиться ею до то того мгновения, когда наступит смерть. Сначала она наслаждалась, затем терпела, потом решила, что терпеть уже не может. А сейчас вдруг поняла, что снова наслаждается.

Она подумала, что всё-таки была дурой и всегда нужно помнить, что всему приходит конец, даже чёрной полосе и даже, если идёшь по ней вдоль. Вот так просто – р-р-раз и всё, за одно мгновение, в котором соприкоснулись взгляды, за секунду случайного прикосновения ладоней, за мимолётный едва слышимый вздох, наполненный чужим, но таким близким ароматом. Главное, никогда не забывать, что заканчивается абсолютно всё и всегда начинается что-то новое.

Ей почему-то стал давить её молочно-белый парик. Она спросила мужчину, догадается ли он, какого цвета её настоящие волосы. Тот поднял левую бровь и, изобразив удивление на лице, спросил с каким-то недоумением и разочарованием в голосе одновременно:

– А разве это не твой родной цвет?

После чего глубоко вздохнул.

– Ты – дурак? – спросила она его. – Это же парик.

Он нарочито насупился и отодвинулся от неё, словно ребёнок, разочарованный в новой игрушке, и попросил, чтобы та не снимала неродные волосы до того момента, пока он не кончит, а потом ему будет всё равно. Маша не знала, как реагировать. Наверное, потому, что не понимала, что чувствует, обиду или умиление. Но на всякий случай решила обидеться. Такой подход по её опыту срабатывал лучше. Она тоже отодвинулась и, скрестив руки на груди, отвернулась к окну. Через мгновение она почувствовала, как Кирилл стянул с неё молочно-белый парик одной рукой, а второй обнял за плечи. Он прошептал ей, что она сама – дура и не понимает шуток, но он её всё равно любит, и понял это сразу, когда увидел её на краю дороги. Ему показалось, что так ведут себя или совсем пьяные или очень отчаянные, а может отчаявшиеся, ведь так запросто можно было угодить под машину.

Маша ничего ему не ответила голосом, но отвечала губами, прижимаясь ими к его небритым щекам и улыбаясь, то ли от того, что ловко придумала его проверить своей притворной обидой, то ли, потому что в нём не разочаровалась. Их взаимный интерес друг к другу зашёл так далеко, что водитель такси громко закашлялся. Кирилл и Маша оба замерли в объятьях друг друга.

– Вы не подумайте, я совсем непротив, – заговорил с характерным акцентом, словно извиняясь, водитель, – Мне даже нравится, – поглядывал он с раскосым прищуром в зеркало заднего вида, – но тут просто камера стоит, – он указал куда-то в сторону панели. – Если и вы непротив, то можете продолжать, я просто должен предупредить, как мужчина.

Маша увидела на лице Кирилла замешательство. Да что уж там, она сама была слегка сконфужена открывшимися обстоятельствами.

– Спасибо, друг, мы потерпим, – сказал Кирилл в сторону водителя и подмигнул Маше, пожав плечами, словно ища поддержки.

При виде его хаотичной мимики и жестов, она прыснула от смеха и зажала рот ладонью.

– Это называется пердимонокль, – сказал Кирилл, то ли разозлившись, то ли смутившись отчасти; поворачивая голову то в сторону водителя, то в сторону спутницы.

Таксист извиняющимся тоном сказал, что он так хорошо русский не знает, добавил, что ехать осталось всего шесть минут, попросил не обижаться и поставить ему пять звёзд за то, что он очень предупредителен к пассажирам.

Мария подумала, что предупредить стоило сразу, потому нужно будет напомнить Кириллу, чтобы тот ни в коем случае не оставлял таксисту на чай, но, когда они вышли из машины, совсем об этом забыла.

В эту ночь она не могла помнить о плохом.