Глава 2

Раньше она меняла парики каждый день, а иногда и по нескольку раз. Все они были одинаковой формы, но разного цвета. Обязательным их условием была натуральность волос. Парики из натурального волоса при изготовлении всегда обесцвечиваются, а затем заново окрашиваются вне зависимости от первоначального тона и оттенка. Потому в её коллекции, помимо натуральных цветов, некоторые из париков были броско-кислотными или подчёркнутыми, как иссиня-чёрный, или белый как материнское молоко, словно первый глоток жизни. Парики она шила себе на заказ. Дорого. Но оно того стоило. Собственные рыжие волосы она стригла коротко. Не настолько, чтобы в лаконичной причёске терялось женское обаяние, но и достаточно, чтобы это обаяние случайно не выбилось прядью другого цвета из-под парика, и смахнуло загадочность образа.

Почему разные парики? Потому что они помогали отражать ту роль, в которой она хотела быть в моменте. А моменты всегда были не похожими друг на друга. Моменты никогда не повторялись. Сегодня она хотела быть Королевой, а на завтра Шлюхой, или сейчас Студенткой – Ботаником, а потом Леди Боссом, Серой Мышью или Женщиной Кошкой, Прядильщицей из BOSCO, или Валяльщицей -фрилансером. Но, конечно, её образы не относились к профессиям, они относились к мужчинам. К их восприятию и их особенным зависимостям. Она знала, что любой мужчина любит подчиняться женщине. Просто каждому нужен свой образ для обожания и поклонения. Так уж устроены люди с пенисом и всеми вытекающими последствиями.

Она никого из них не любила, просто позволяла любить себя. Их у неё было много. И чтобы не путаться в именах она просто звала их всех «Милый». С одной стороны, звучало без притворной слюнявости в отличие от «Масиков» и «Зай», но в то же время с теплотой и лёгкой снисходительностью. От этого её мужчины ещё больше чувствовали потребность в подчинении. Банкиры забывали про деньги, пилоты про расписания, актёры про роли, клерки про офисные компьютеры. Для одних она становилась музой, другим служила утешением, третьим дарила надежду. Кого-то она забывала совсем, но её – никто. Точнее не её, а то, что она им дарила – то невероятное ощущение, которое сдавливало грудь и, казалось бы, мешало дышать, но так сладко, что хотелось умереть от счастья.

Она забыла, сколько ей было лет, может двадцать, а может пятьдесят. А раз не помнила, значит, каждый видел в ней тот возраст, который хотел. Ещё она видела в своих мужчинах те переживания, которые вызывала. Понимала их. Но всегда уходила. Потому что никогда не чувствовала ничего подобного по отношению к ним. И это понимание её пугало. Иногда она очень хотела, чтобы кто-нибудь пробудил в ней хоть что-то похожее тому блеску, который она видела в глазах своих любовников, но увы… Она поначалу завидовала своим мужчинам, потом откровенно злилась на них, потом отчаивалась. В последнее время она стала носить только чёрные парики, и даже ложилась в них спать, чтобы вечером не видеть настоящий цвет своих волос. Чтобы не оставаться наедине со своей пустотой – красивой, но бездонной, а потому невыносимо тяжёлой и угнетающей.

Женщина не помнила, когда к ней пришла первая мысль о том, чтобы умереть поскорее. Но когда эта мысль пришла, она, словно поселилась в ней и пустила корни. Теперь всё её тело и душа, и даже бесконечная пустота внутри, были заполнены корнями этой мысли, листами и соцветиями.

Наконец, наполнившись тоской по отсутствию собственных чувств, в тот вечер она поменяла парик. Надела молочно-белый. Она стала на краю дороги, где машины разгонялись до восьмидесяти километров в час. Стояла, чтобы броситься под задние колёса какой-нибудь «Газели». Под задние – для того, чтобы водителя не обвинили в её смерти. Она и так уже натоптала грязью в этом мире. По крайней мере, ей так казалось или хотелось, чтобы так было. То горе, что вмещалось внутри неё самой, её почти уже не беспокоило, так как она посчитала, что решение принято. Оставалось просто подождать нужный автомобиль.

Она ждала. Долго. Проехала одна «Газель» – грузовик, потом вторая – маршрутное такси, проехала даже какая-то китайская фура, непонятно почему оказавшаяся почти в центре Москвы, хотя время для них ещё не наступило. Но что-то останавливало её при виде задних колёс. То ли картина своей раздавленной головы на асфальте, то ли ужас прохожих, которые такую картину увидят.

Когда-то, она не помнила точно, когда, может десять лет назад, а может вчера, она прочла тоненькую книжку «Эстетика самоубийства». Первого автора она запомнила —Трегубов. Он легко воспроизводился в памяти. Трёх губ ни у кого не бывает. Фамилия второго автора то ли Ванин, то ли Васин, она почему-то запомнила, как Вагин, но мысленно боялась спутать, уж очень фамилия становилась многозначительной. В общем, в этой книжке разбирали полёт Анны Карениной под поезд, точнее, минуты перед полётом, а самое главное, авторы додумывали за саму Анну, что её страх перед прыжком вызывало ничто иное как воображаемый вид собственной мертвецкой позы с размозжёнными головой и конечностями. И сейчас она подумала, что писатели были правы. Для живых почему-то важно, как они будут выглядеть после собственной смерти. Почему, в книжке, конечно, не объяснили, но дали повод для размышления.

Пожалуй, это единственное, что её останавливало тогда, когда она пропускала удобные для своей задумки автомобили. Она просто ждала, когда страх перед человечеством пройдёт, и ей станет всё равно, как лично она будет выглядеть, когда жизнь оборвётся. Но ожидание длилось долго.

Часам к восьми вечера, когда рыжие сумерки заката овладели городом, – перед ней, стоявшей прямо на бордюре, отделявшем пешеходную часть от проезжей, и вырабатывающей в себе готовность забыть жизнь, – остановилось такси белого цвета. На авто были жёлтые полоски, но совсем не портили её экстерьера, хотя казалось бы, что может быть отвратительней жёлтых полосок. Заднее правое стекло опустилось и в него высунулась нетрезвая рожа. Не то чтобы рожа, скорее лицо, но просто очень нетрезвое.

– Господи, девушка, вы такая красивая! – сказал человек тихим голосом. – Вы даже сами не знаете, какая вы красивая, я уверен.

Человек не очень-то ровно и складно выбрался из машины и продолжил:

– Если вы сейчас не поедете со мной, я умру. Правда.

Она в тот момент не обращала внимания на блеск в его глазах. Она была занята другим. Она вдруг почувствовала, что там, внутри её грудной клетки, что-то лопнуло и растеклось теплом. И это тепло подсказывало ей, что она чувствует то, чего никогда не ощущала прежде, потому что прежде такого не было. Прежде ничего не взрывалось у неё внутри. Она удивилась такому переживанию. Новому. Небывалому. Она старалась держать себя в руках, но всем оттаявшим сердцем хотела поехать с ним. Просто так. Просто поехать. Она вдруг подумала, что с ним, происходит то же самое, что и с ней. И если она не поедет, то они оба умрут. А умирать вдруг так сильно передумалось.

Она согласилась сесть к нему в машину и, впервые за все предыдущие знакомства, сразу назвала своё настоящее имя – Маша. Конечно, сказала сначала, что её зовут Мария, но потом поправилась и уточнила, что она для него просто Маша.

– А я, а я – знакомился мужчина, уже сидя в такси и отстранившись, не трогая даже её ладони, которая лежала по центру заднего сидения, словно боялся то ли своему счастью, то ли спугнуть его. А скорее не задумывался ни о первом, ни о втором. Казалось, что он пребывал в смятении, может быть от того, что не хотел потерять такую красоту среди сотен надутых гиалуронкой губ. – Меня зовут Кирилл. Один типок сказал мне, что странно жить с именем, у которого две буквы «л» на конце. Я тогда не понял, а сейчас сам понимаю, что действительно странно. В общем, ты можешь называть меня как угодно: Кир, Киря, Кирюша, Каа, и даже Кирилл, но выбери что-нибудь между первым и последним вариантом. Каа тоже выброси из головы, как, впрочем, и другие. Называй меня «любимый», мне так сегодня хочется. – Он натужно засмеялся, и, как показалось Марии, почему-то в его смехе слышалась робость, возможно, потому что, смеялся он нарочито громко и подчёркнуто вальяжно, оттого искусственно и неуверенно. Маша всё услышала.

Она знала о том, как всё на самом деле. У неё был собственный опыт, превосходивший многих. А то, что она вбирала в пору наивной юности из психологических книжек и слышала, став побогаче, от психологов, казалось ей детской наивностью ощущения мира, особенно, когда тебя трахают на субботнике. Про субботники она со своими психотерапевтами не разговаривала. Во-первых, потому что у каждого есть своё личностное пространство, а во-вторых, из чистых человеческих побуждений. Она переживала, что врачеватели душ потеряют сознание прямо в кабинете, а значит, уверенность в себе, которой ни разу не было. Разочаруются в своей профессии из-за мизерной оплаты и, в конце концов, закончат жизнь на дне бутылки, независимо от их гендерной составляющей. Скольких консультантов она поменяла, видел только Бог, а она видела в них только неудачников, которые убегают от реальности в реальность своих пациентов и пытаются починить там то, что в своей жизни наладить были не в силах.

Сейчас ей показалось, что рядом сидит человек такой же израненный и такой же порочный, как она сама. Порочный не в том смысле, что осознаёт свою падшесть, а в том, что просто от неё страдает, как страдает она от своей, и оба делают вид, что всё хорошо. Но у них была разница в том, что она понимала причину их общей истерзанности, а он нет. Возможно, он только догадывался, хотя и храбрился, заняв на заднем сидении такси равнодушную позу. Мария видела в нём тщательно скрываемую робость. И, несмотря на то, что Кирилл пытался сделать свой голос ниже, его желание уподобиться самцу из альфа-категории совсем не соответствовало происходящей действительности.

Она не стала его шокировать и сразу расстёгивать гульфик, чтобы добраться к его пенису. Она знала, что сейчас тот скукожился и спрятался так глубоко, что любая её псевдо-подруга на её месте просто бы громко рассмеялась.