Глава вторая. Блокнот

Где-то позади вдруг шуршат кукурузные листья. Я тут же прячу амулет в карман. И слышу грубый голос:

– Уилл…

У меня всё внутри сжимается, когда я оборачиваюсь и вижу светловолосого мальчишку с высокими скулами. Из кукурузы выходит Коул Стокер в своей небесно-голубой летней куртке. Испытующе, как всегда, он смотрит на меня блестящими светлыми глазами.

– Всё ищешь ведьмино сокровище? – усмехается он.

Я взбешён. Не могу поверить, что Альфи разболтал ему о песне Агаты Кроу. Он ведь обещал молчать как могила. Я не отвечаю. И даже не думаю рассказывать Коулу про амулет. Всё, что он про меня узнает, он использует против меня. Начнёт говорить всякие колкости, особенно после того, как злые языки пустили слух, будто мама бросила нас.

– Почему же тебе не помогает твоя тётушка-археолог? – не унимается Коул. – Наверное, потому, что она знает: эта легенда об Агате Кроу – просто выдумка?

На протяжении уже ста пятидесяти лет на Фенских болотах никто, кроме моей семьи, не верит в ведьм. Я не реагирую на слова Коула, словно между нами стена.

Шурша кукурузными листьями, появляется Альфи. Эти двое так похожи, даже волосы у них одинакового светло-золотистого оттенка. Альфи был моим лучшим другом, пока не возник Коул. И я стал больше ему не нужен. Сперва он перестал разговаривать со мной. Теперь же вообще делает вид, будто меня не существует.

– Ведьмин дружок ищет сокровище Агаты Кроу, – кивает на меня Коул. – Почему бы ему не поискать возле Вороновой скалы? В песне ведь говорится, что оно зарыто именно там.

Я смотрю на Альфи. Он стоит, скрестив руки на груди, и избегает моего взгляда.

Коул недобро косится на мой велосипед и делает шаг вперёд.

– Аккуратнее, там цветы, – выпаливаю я, когда он заносит ногу над островком пурпурных звёздочек.

Коул сминает цветы подошвой ботинка.

– Что там такое? А, извини, я совсем забыл, что ты любишь дикие цветочки. – Он поднимает ногу. – Что поделать, через несколько недель их здесь вообще не станет. Отец Альфи скосит весь Западный луг, и тут будут поля. Видел бы ты его трактор.

Альфи по-прежнему молчит.

Всё внутри у меня сжимается. Мы с мамой пытались уговорить отца Альфи не уничтожать луг и сохранить этот уголок природы, но он не стал нас слушать.

Коул заговорщически улыбается другу:

– Интересно, а вдруг ведьмино сокровище на дне реки?

Он хватается за руль моего велосипеда, и теперь я понимаю, куда он клонит.

Коул катит мой велосипед по прямой, как лезвие меча, пыльной дороге, проходящей по кромке луга. Я пристально смотрю на Альфи. Неужели он не вмешается, не скажет Коулу, что тот слишком далеко зашёл, – но Альфи молчит. Скользит взглядом по реке и делает вид, будто рассматривает что-то на полях своего отца.

Меня берёт досада. Не понимаю, почему Коул поступает так подло и почему Альфи на меня наплевать. Но сейчас это не имеет значения. Важно только то, что теперь у меня есть амулет, который мама передала мне… и который поможет отыскать её.

Коул толкает мой велосипед в реку, и на меня накатывает неистовая волна ярости. Ненавижу этих двоих.

Я кидаюсь к реке, соскальзываю вниз по берегу и успеваю схватить руль велосипеда, пока он не скрылся под водой.

– Вы только поглядите, он нашёл велосипед Агаты Кроу! – кричит Коул.

И заходится смехом, когда я вытаскиваю мокрый велосипед на дорогу. В ушах стучит кровь. Крепко стиснув руль, я стараюсь не придавать значения его словам и сосредотачиваюсь на мысли, что у меня теперь есть амулет. Это тот самый ключ к разгадке, который я искал, он приведёт меня к маме.

Прыгнув в намокшее седло, я кручу педали. Коул, тыча пальцем в безоблачное небо, хохочет вдогонку:

– Смотри-ка, там туча! Надвигается Великая буря! Спеши скорее домой к своему полоумному папочке, Уилл!

Тики-так.

Позади меня на лугу вспархивает стайка чибисов, и вот они уже пестреют в небе, как осенние листья, гонимые ветром.

Я оборачиваюсь: Коул и Альфи стоят там, где мне встретилась змея. Коул бьёт палкой по ржавому листу железа.

Тики-так.

Размахивая палкой, Коул вопит что есть мочи:

– Уилл! Уилл! Поторопись домой! Слыхал, уже гром гремит? Идёт Великая буря!

Я подъезжаю к «Зимородку». Папа сидит на табурете на зелёном берегу и плетёт из ивовых прутьев корзину для ловли угрей. Неуклюжка, наша утка, устроилась рядом. Над оранжево-бирюзовой яхтой из трубы поднимается ниточка дыма.

– Доброе утро, Уилл. Ты сегодня рано встал, – говорит папа, не отрываясь от своей корзины. – Видел лис?

– Я видел медянку. – Мы оба знаем, что я ищу маму, но не говорим об этом. Её исчезновение – как вырванный зуб: место, где он раньше был, болит от прикосновения. Рана ещё свежа и не успела затянуться. С тех пор как пропала мама, папа ходит точно потерянный. Он больше не играет на мандолине. Почти не ест. На его лице застыла тревога. Он плетёт корзины для угрей и ловит их лишь для того, чтобы отвлечься от мрачных мыслей.

– Сегодня утром я неплохо поработал. – Папа улыбается, но глаза всё равно грустные. – Я почти доплёл корзину. – Его улыбка гаснет, когда он переводит взгляд на мой велосипед. – Почему он весь мокрый?

Собираюсь с духом. Мне всегда горько, когда я расстраиваю папу.

– Он упал в реку.

– Уилл, – папин голос меняется, – надо быть осторожнее.

– Знаю. Там был камень, который почти врос в землю. Я не заметил его и вот навернулся. – Мне хочется рассказать ему об амулете, но сперва нужно бы показать его тёте Гере – посмотрим, что она скажет. Не стоит возлагать на находку слишком большие надежды и лишний раз огорчать родных, если эта подсказка ни к чему не приведёт.

Я кладу велосипед на траву рядом с ловушками для угрей.

– Начались летние каникулы… – Папа откашливается. – …Почему бы тебе не понаблюдать за лисами вместе с другими ребятами из класса? Подружился бы с кем-нибудь…

– Хватит с меня друзей.

Вот бы всё вернулось на круги своя – мама снова была бы дома, Коул уехал, а мы с Альфи помирились.

Прохожу мимо папы, поднимаюсь на яхту и иду на бортовую кухню. Духовка уже нагрелась и только и ждёт, когда я поставлю в неё пироги. Я научился печь, перепробовал множество рецептов, чтобы понять, какие пироги выходят самыми вкусными, – хочу удивить маму, когда она вернётся. А впрочем, с выпечкой можно подождать… Сейчас есть вещи поважнее.

Иду в свою каюту на носу яхты. Возле окошка, над койкой, есть особая полочка, на которой я держу самые ценные вещи. Фотографию мамы с папой, зоотроп^[3], мячик и коллекцию фигурок местных птиц, которые папа вырезал для меня из дерева. Касаюсь кончиками пальцев маминого лица на фото и достаю из-под подушки её блокнот. Это самое большое сокровище, какое у меня есть. В этом блокноте мама записывала сказки и легенды наших краёв, а также всё, что знала об Агате Кроу и ведьмах Фенских болот.

Предвкушая важные открытия, я перелистываю страницу за страницей. Интересно, есть ли среди маминых заметок что-нибудь о вороне, ведь именно он изображён на амулете. Это были бы первые шаги в поисках мамы.

На одном из разворотов мне попадается рисунок летающей лодки, листаю дальше – а вот и ворон. Мама пишет:

Меня охватывают страх и радость одновременно. Если на амулете выгравирован ворон, это может означать, что он принадлежал Агате Кроу. А если ворон – символ перемен, то… Несколько недель я потратил впустую, ходил по замкнутому кругу, прочёсывая каждый дюйм на Западном лугу и около Вороновой скалы. Может быть, теперь я наконец продвинусь вперёд в своих поисках.

Глава третья. Страшный сон

Тук, тук, тук.

Это лебеди стучат клювами в бок нашей яхты и прерывают ход моих мыслей. Они всегда приплывают в одно и то же время и требуют завтрак, угощать их – наша традиция. Мама начала подкармливать этих лебедей очень давно, ещё до того, как я родился и они с папой купили «Зимородок». Кладу амулет и мамин блокнот в карман и иду на кухню. На полке бумажный пакет, в нём два пирога с луком и сыром для тёти Геры. Я беру его и миску с картофельными очистками и выхожу на корму.

Папа тускло улыбается:

– У нас гости.

Четыре лебедя, вытянув шеи, ждут угощения. Неуклюжка с кряканьем прыгает в воду и присоединяется к ним.

Кладу на крышу пакет с пирогами для тёти Геры и, перегнувшись через борт, кормлю птиц. Своими клювами они могут зажать палец, как мышеловка, но эти лебеди добрые, вдобавок я держу картофельные очистки за самый кончик.

Делаю глубокий вдох и ловлю детали. Осколки солнечного света на воде. Волны золотых лучей, резвящихся на борту. Высокое небо, в котором ни облачка.

– Сегодня опять будет жарко.

Папина улыбка тает:

– Не знаю, не знаю. – Он щёлкает ногтем по зубу. Папа всегда так делает, когда размышляет над прогнозом погоды.

На душе у меня становится скверно.

– Пора бы наконец пролиться дождю, – тихо продолжает папа. – Уже несколько недель мы без него. Может разразиться Великая буря. Нужно как следует подготовиться.

С тех пор как пропала мама, папе снятся страшные сны. Его преследует кошмар о Великой буре, как он её называет. Это не просто гроза, которая время от времени случается здесь, но кое-что повнушительнее. Жуткий смерч, что крушит всё на своём пути, и ливень, смывающий всё и всех.

После того как полиция опустила руки и заявила, что исчезновение мамы покрыто тайной, и все, кроме меня, перестали искать её, папины сны стали ещё ужаснее.

Я вздыхаю.

– Но я всё равно заеду к тёте Гере.

– Ты можешь навестить её завтра, – говорит папа ровным голосом.

– Не хочу ждать до завтра. Я еду прямо сейчас.

– Если начнётся гроза, ты не успеешь даже…

– Знаю, – перебиваю я, понимая, что он сейчас скажет. – Гроза не станет ждать, когда мы закончим все свои дела и приведём всё в порядок. Мы должны быть готовы, когда буря грянет…

– Точно, должны быть готовы! – У папы блестят глаза. – Когда она разразится, у нас не будет времени на раздумья. Придётся действовать по наитию. – Он открывает кладовку и достаёт оттуда ящик со всякой всячиной, которая может пригодиться во время шторма.

– Аккуратно, там ведь пироги для тёти Геры! – только и успеваю крикнуть я, когда папа не глядя ставит ящик на крышу и едва не сталкивает пакет.

– Нужно укрепить швартовы.

Я кидаюсь к нему в попытке схватить пакет с пирогами.

– Папа, остановись же! – Я в негодовании. – Мы уже готовились к буре вчера и позавчера тоже!

Папа делает глубокий вдох. Либо он разозлится сейчас, либо снова начнёт рассказывать, какой отметки достиг уровень воды во время прошлого наводнения. Следует долгий выдох, словно папа выпускает пар.

– Ты прав, Уилл. Прости. Мы готовы к шторму.

Он устраивается на крыше.

– Иногда на меня находит такое.

– Иногда?

Да он стал одержимым.

– Я просто хочу, чтобы мы были в безопасности. – Папа тянется ко мне, чтобы обнять. – Ну же, иди сюда!

– Да ладно тебе, – говорю я, отталкивая его руку.

– Слишком взрослый дня объятий, а? – Папа сгребает меня и прижимает к своей груди, к самому сердцу. Я вырываюсь.

И задеваю пакет с тётиными пирогами.

Он взлетает в воздух…

И летит…

Прямо в реку.

Шлёп.

Я выглядываю за борт. Пакет плавает и впитывает воду.

Во мне вспыхивает злость – ослепительная и жаркая.

– Прости! – Папины глаза распахнуты от изумления.

У меня в ушах звенит кровь.

Мамины лебеди и Неуклюжка плавают вокруг пакета и клюют мокрую бумагу и пироги.

– Это случайно вышло, – оправдывается папа. – Я только…

Я сбегаю на корму и спрыгиваю на берег. Хватаю велосипед и слышу, как папа кричит вдогонку:

– Уилл, Уилл, прости!

Вцепившись в руль, я кручу педали и гоню вперёд, не оглядываясь.

Миновав поля Белла Стеннета – золотистая кукуруза и чёрная-чёрная земля, – я останавливаюсь и жадно вдыхаю воздух, пытаясь успокоиться, но всё ещё не могу прийти в себя. Горячие злые слёзы наворачиваются на глаза. В груди тяжело, словно на неё что-то давит.

С тех пор как исчезла мама и я потерял своего лучшего друга, я только и делаю, что пытаюсь собрать воедино осколки своей жизни, но от папиной одержимости приготовлениями к буре всё становится только хуже.

Я с силой жму на педали и кручу их быстрее и быстрее, пока из головы не выветриваются все мысли. Теперь есть только я, колёса и встречный ветер. Прохладный бодрящий ветер. Я делаю медленные глубокие вдохи, а он надувает мою рубашку, хлещет по лицу и высушивает слёзы.

Вот дом тёти Геры, и на сердце уже не так тяжело. Я почти успокоился. Теперь мне не терпится узнать, что она думает про амулет. Я кручу педали медленнее и, стоя на них, проезжаю мимо надписи, вырезанной на камне:

Я сворачиваю на подъездную дорожку, огибаю тётин красный с золотым автомобиль, припаркованный возле её деревянного дома на сваях. Дверь приоткрыта, вход обрамлён цветущими глициниями. Сиреневые грозди свисают, как сосульки в замёрзшем цветочном водопаде. Мама любит приезжать сюда. Это её второй дом. Просто не может быть, чтобы она сбежала. Она бы никогда не бросила нас с папой и тётю Геру тоже. Они неразлучны с детства.

Снаружи дом тёти Геры, носящий название «Вечность», похож на все остальные дома Фенских болот, построенные на сваях, чтобы их не затопило во время зимних наводнений. И лишь войдя внутрь, понимаешь, как сильно он отличается от прочих. Этот дом – как музей, только гораздо лучше, потому что здесь можно трогать всё. Это сокровищница произведений искусства, старой мебели, природных и археологических находок, большую часть которых она сама обнаружила во время раскопок. Остальное – подарки её друзей.

Тётя Гера любит гостей, но иногда ей нужны тишина и покой. Она вывешивает у входа разноцветные флаги, чтобы дать понять, какой у неё настрой. Красный означает «Не беспокоить», белый – «Добро пожаловать», а белый в красную клетку – «Я занята, но буду рада отвлечься». Сегодняшним утром меня встречает белый флаг.

Я ставлю велосипед возле одной из свай дома, достаю из кармана амулет и рассматриваю его снова. На вороне блестят крапинки солнца. Серебряный диск висит на тонкой натянутой цепочке и тихонько покачивается из стороны в сторону, словно колыбель на ветру.

Но ветра нет. Наверное, это я шевелю его. Слежу, чтобы мои руки были неподвижны, однако амулет начинает раскачиваться сильнее.

Сердце колотится, голова идёт кругом. Это волшебство?

Затаив дыхание, я жду, не произойдёт ли что-нибудь ещё. Но ничего не меняется. Амулет раскачивается, а потом замирает, как только я кладу его на ладонь. Я сжимаю его в кулаке. Только тётя Гера может знать, насколько он старый. Увидев его, она наверняка поверит, что ведьмы существуют.

Спрятав амулет в карман, я поднимаюсь по деревянной лестнице на террасу.