Глава седьмая

Утром Смита приехала в больницу за пару минут до семи. Медсестра и санитар уже пришли в палату Шэннон с тележкой, чтобы перевезти ее в операционную. Мохан и Нандини с осунувшимися лицами едва взглянули на нее, когда она вошла.

– Смитс! – сказала Шэннон. – Как я рада, что ты пришла.

Ее слова развеяли последние остатки недовольства вынужденной поездкой в Мумбаи.

– Я тоже, – сказала она. – Есть новость: слушания сегодня не будет. Я смогу пробыть с тобой весь день.

Краем глаза она заметила, что Нандини развернулась и уставилась на нее, но уже через секунду продолжила спорить с медсестрой на маратхи; Смита поняла лишь пару слов, в их числе – «кровать» и «перевезти». Наконец медсестра произнесла:

– Ача^[20], так и быть. Повезем ее прямо на кровати. Хорошо?

– Хорошо, – с довольной улыбкой ответила Нандини и повернулась к Шэннон. – Тебя повезут в операционную прямо на этой кровати, Шэннон. Перекладывать на тележку не будут.

Шэннон насмешливо покосилась на Смиту. Она словно говорила: видишь, с чем мне приходится иметь дело?

– А нам где ждать? Можно с ней? – спросила Смита Мохана.

– Что? – Он рассеянно посмотрел на нее, словно забыл, кто перед ним. – Да, конечно. – Он повернулся к сестре. – Чало, пойдем.

Шэннон протянула руку Мохану, а санитар тем временем отстегнул кровать на колесиках, крепившуюся к стене.

– Спасибо, друг, – сказала она, – не знаю, что бы я без тебя…

– Не благодари. – Мохан категорично затряс головой. – Скоро увидимся.

– Иншалла, – ответила Шэннон, и Смита улыбнулась, услышав, как спокойно та употребила это слово.

Нандини шла рядом с кроватью, пока Шэннон катили в операционную; Смита и Мохан шли следом. Процессия остановилась у большой металлической двери.

– Дальше можно только пациентам. – Словно готовясь к возражениям, медсестра многозначительно взглянула на Нандини. Но та лишь молча кивнула и сжала руку Шэннон.

– Удачи, – произнесла она.

– Спасибо, Нан. Завтра выезжайте пораньше, хорошо? Заедешь за Смитой, и…

– Шэннон, – хором произнесли Мохан и Нандини, и Шэннон улыбнулась.

– Скоро увидимся, – сказала она. – Вы пока идите перекусите.

Они вернулись в палату Шэннон, по пути рассеянно разговаривая о том о сем. Нандини тут же подошла к окну и встала там, повернувшись спиной к Смите и Мохану. Смита вопросительно взглянула на него, но он, кажется, ее не замечал. Разговор не клеился, и минут через десять Мохан встал.

– Пойду прогуляюсь, йар, – сказал он. – Больничная атмосфера давит.

Смите стало не по себе при мысли, что ей придется остаться наедине с Нандини: Мохан выступал своего рода буфером. Девушка обернулась, и Смита заметила, что ее глаза опухли и покраснели. Она задержала дыхание.

– Нандини, с Шэннон все будет в порядке, – произнесла она.

– Я нужна ей здесь! – горячо воскликнула Нандини. – Врач сказал, она будет долго восстанавливаться. Шэннон рассказывала, что ты родилась в Индии и выросла здесь. Может, ты поедешь в Бирвад одна?

Причина недовольства Нандини была ей понятна, но все равно ее враждебность застигла ее врасплох.

– Я… я уехала из Индии двадцать лет назад еще ребенком. Я даже не уверена, что смогу объясниться с местными на хинди. Я никогда не водила машину по индийским дорогам.

– Смита, – вмешался Мохан, – Нандини это не со зла. Она просто тревожится за подругу. Хай на, Нандини-бхен^[21]? Ты же на самом деле не хочешь, чтобы Смита поехала одна?

Прошло несколько секунд. Наконец Нандини кивнула.

– Вот и хорошо, – отрывисто произнес Мохан, словно не заметил, с какой неохотой Нандини отвечала. – Недаром Шэннон нахваливала тебя за профессионализм. Любой может допустить минутную слабость. – Он потер ладони. – Чало, хорошо, что мы все выяснили. Теперь я пойду прогуляюсь. Может, принесу вам чего-нибудь поесть. – Он взглянул на Смиту. – Хочешь что-нибудь? Взять тебе завтрак?

Смита встала.

– Вообще-то, если ты не против, я пройдусь с тобой. Подышу воздухом.

Мохан взглянул на Нандини.

– Тик хай^[22]? Звони, если возникнут проблемы.

Но Нандини, кажется, была только рада избавиться от Смиты; видимо, их неприязнь была взаимной.

– Да-да, идите, – закивала она. – Я позвоню, если будут новости.

– Шэннон пока даже не ввели наркоз. Нам тут еще несколько часов сидеть.

На выходе из больницы в нос ударил соленый морской воздух; Смита сделала глубокий вдох.

– Какое красивое место для больницы, – сказала она.

Мохан с любопытством на нее посмотрел.

– Хочешь сходить посмотреть на море?

– А можно? С радостью. Ведь мне завтра уезжать и работать. – Она услышала недовольство в своем голосе и смущенно закусила щеку.

– Конечно. Пойдем.

Мохан шел по внешней стороне тротуара, ближе к проезжей части; Смита улыбнулась этому машинальному проявлению учтивости. Когда они жили в Мумбаи, папа тоже всегда так делал.

– Правильно ли я понял: ты не очень хочешь ехать в Бирвад, какова бы ни была причина? – спросил Мохан. Его тон был спокойным и дружелюбным.

Она заколебалась.

– Если честно, не хочется так долго торчать в машине с Нандини, – наконец ответила она. – Я ей, кажется, совсем не нравлюсь.

– Ерунда, – ответил Мохан. – Не в этом дело. Ты ее не понимаешь. Она просто не хочет оставлять Шэннон. Видимо, считает, что я не в состоянии о ней позаботиться. – Он улыбнулся. – Можно вопрос?

– Конечно.

– Ты… Я заметил, что ты расстроилась, когда Шэннон попросила тебя сделать репортаж вместо нее. Так почему ты согласилась приехать? Раз ты не хочешь написать об этой истории?

Смита вздохнула.

– Я думала, она просит меня приехать и побыть с ней в больнице. Если бы я знала, что с ней все в порядке, что у нее есть ты и Нандини, я бы…

– Ты бы что? Не приехала?

Задумавшись над его вопросом, она увернулась от протянутой руки торговца, вручившего ей дольку апельсина.

– Нет, наверное, я бы все равно приехала, раз некому было ее заменить, – наконец проговорила она. – Но я бы предпочла, чтобы меня предупредили.

Он кивнул.

– Видела бы ты свое лицо, когда Шэннон попросила тебя поехать в Бирвад. – Он скорчил такую гротескную рожу, что Смита рассмеялась.

– Неужели я так выглядела?

– Хуже. – Он снова изобразил вытянутую скорбную мину.

– Кстати, прости за смену темы – мне надо купить одежду на завтра. Есть тут магазины с традиционной одеждой?

– Мы в Брич Кэнди, Смита. При желании здесь можно купить новых бабушку с дедушкой. – Он указал на вход в парк.

У Смиты перехватило дыхание при виде темно-розовых кустов бугенвиллеи. За ними виднелась тонкая серая полоска Аравийского моря. Высокие кокосовые пальмы выстроились вдоль аллеи, ведущей к деревянным скамейкам с видом на море.

– Красота, – ахнула она. – Потрясающе.

Мохан просиял.

– Спасибо, – тихо ответил он, словно она похвалила обстановку его квартиры. – Сюда нужно приходить на закате. Это рай на земле.

Она вспомнила все самые прекрасные и волшебные уголки, где ей довелось побывать: Капри, Сен-Тропе, Парос. Этот парк хоть и был живописным, но едва ли мог сравниться с ошеломляющей красотой тех мест. Но в центре грязного многолюдного метрополиса он действительно казался раем. На каменных скамейках сидели пожилые парочки, мимо торопливо проходили обеспеченные жители района, старый садовник поливал цветы в горшках, стоявших вдоль аллеи. Но больше всего ее поразили женщины средних лет, пухлые, как пампушки; тряся животами, они бегали трусцой в теннисных туфлях и сари. Эта картина была настолько типичной для Мумбаи – или Бомбея, как продолжали называть его родители. Да, это был папин Бомбей – космополитичный и элегантный, но все же отстающий от остального мира на несколько шагов.

Она кивнула.

– Так и есть.

Мохан удивленно повернулся к ней, и она поняла, что он не ожидал, что она с ним согласится, и уже приготовился спорить. Неужели вчера она показалась ему такой несносной, что он теперь всегда был настороже? Она испытывала к родному городу сложные чувства. Жаль, что он уловил лишь неприязнь.

Мохан указал на скамейку в тени.

– Присядем? Солнце уже парит.

Над ними пела птичка; Смита посмотрела вверх, но не увидела ее.

– Хорошо поет, – пробормотала она.

– Это редкость, – ответил Мохан. – Здесь в основном вороны живут. Они выгнали других птиц. Теперь разных птиц можно встретить только здесь, в богатых кварталах, да и то нечасто. А вот в Дадаре водятся попугаи.

– У тебя в Дадаре своя квартира?

Он покачал головой. – Нет, я снимаю комнату у семьи парсов^[23]. Мы вместе учились в колледже с их сыном, но он живет в Бангалоре. Меня все устраивает: у меня своя комната, а тетя Зарина каждый день присылает мне в офис горячий обед.

– А все потому, что ты не любишь жить один? – Смита вспомнила их недавний разговор.

Мохан пристыженно кивнул.

– Да. А еще здесь очень дорогие квартиры. Если бы мы жили в Лондоне или Нью-Йорке, такие цены еще можно было бы понять… Но в этом городе с его ужасным воздухом и дорогами? Абсурд.

– То есть теперь ты недоволен Мумбаи? – поддразнила Смита. – Мне казалось, ты любишь этот город.

– Люблю, – поспешно оправдался он. – Но любить не значит не замечать недостатки. Любят не за что-то, а вопреки.

Она кивнула. Они сидели в тишине и смотрели на море. Смита вспомнила, как они ездили на побережье в сезон муссонов; океан вздымался и рассыпался брызгами, завораживая ее яростью и мощью.

– А ты? Ты живешь с родителями? – спросил Мохан.

– Шутишь? – Слова преждевременно слетели с языка. Она заметила обиду на его лице и напомнила себе, что ситуация, когда незамужняя женщина не живет с родителями, для индийца является такой же странной, как для нее – совместное проживание взрослого мужчины с родителями. – Нет, – добавила она. – Моя мать умерла. Восемь месяцев назад.

– Сочувствую, – тихо ответил он.

Смита заморгала, пытаясь овладеть эмоциями и глядя прямо перед собой.

– Мне очень жаль, – сказал Мохан через несколько минут. – Не знаю, что бы я сделал, случись что с моей матерью.

Она кивнула, не в силах произнести то, о чем думала, – что мамин рак и скоропостижная смерть были горем вдвойне оттого, что она умерла, так и не увидев Индию снова. Это новое горе стало отголоском прежнего, словно мама умерла не раз, а два. В Америке им удалось встать на ноги, но это не облегчило тягот и одиночества изгнания. Оборвалась папина перспективная научная карьера, а в первые два года Рохит не хотел приглашать своих белых одноклассников в их скромную квартиру после того, как один мальчик скривился и заявил: «Фу. Тут все провоняло карри». Смита выросла тихой и замкнутой, совсем непохожей на веселого общительного ребенка, которым когда-то была.

– Где они живут? – спросила она. – Твои родители.

– В Сурате. Это примерно в пяти часах отсюда.

– Часто к ним ездишь?

Он пожал плечами.

– Не очень. Когда папа вышел на пенсию, они купили дом в Керале и теперь подолгу живут там. А я работаю с утра до ночи.

– А сейчас не хочешь к ним съездить? У тебя же отпуск на две недели.

Мохан сцепил руки за головой и потянулся.

– Они сейчас уехали. Обычно я езжу на несколько дней, проверяю дом. Но тут Шэннон нужна помощь, и я даже не знаю.

– Шэннон… Может, позвоним Нандини?

– Сейчас. – Мохан замолчал. – Я восхищаюсь Нандини. Судя по тому, что Шэннон рассказывала, она настоящий профессионал. Но с тех пор, как Шэннон попала в больницу, она слегка пагаль, понимаешь?

– Пагаль?