Цитаты из книг автора «Теодор Моммзен»

Нелегко было небогатому и незнатному человеку достигнуть высших мест и прежде, но тогда власть была в руках такой аристократии, которая заключала в себе действительно лучших людей нации, таких людей, которые и должны стоять выше людей денежных, а в то время, о котором речь теперь, при выборах почти вовсе не думали о достоинствах или пригодности кандидата, а смотрели только, чтобы это был человек известной партии. Развился самый бесцеремонный непотизм, и пример его показал Сципион Африканский, а еще более Фламиний, покоритель Греции.

сколько-нибудь образованных римлян. Не в неискренности был виноват Фламиний, а в увлечении: он не понял всей глубины того падения греческой государственности, которое он замечал, он верил еще в возможность полного возрождения прежней, великой Греции и не нашел необходимым применить к грекам суровый контроль и строгое руководительство, которые одни только были бы способны удержать греков в пределах благоразумия и продлить для них возможность хотя бы до некоторой степени самостоятельного существования

Нельзя не признать большого искусства и не видеть полного доброжелательства в действиях Фламиния, который успел все-таки на некоторое время водворить в Греции сравнительный мир и только против Набиса спартанского употребил силу, да и с ним обошелся значительно мягче, чем все ожидали и чем действительно заслуживал этот вождь бессовестного и необузданного сброда: независимость Спарты была сохранена, приняты были только меры, благодаря которым спартанцы не могли уже вредить никому другому, кроме самих себя. Фламиний постарался обеспечить спокойный и правильный ход дел своим влиянием, выдвинув в каждой общине к власти действительно лучших людей; в 194 г. на съезде в Коринфе он убеждал греков разумно пользоваться своею свободою и затем отправился в Рим, после чего немедленно увезены были и все отряды римских войск, стоявшие гарнизонами в некоторых пунктах Греции. Заподазривать в искренности Фламиния и даже сенат римский нет никаких оснований. Они действительно желали вернуть свободу той стране, которую считали своею первоначальною родиною и которая стала уже как бы святилищем высших духовных стремлени

Сенат предложил вопрос о войне народному собранию – и неожиданно встретил упорное сопротивление: для мировой политики, которую Рим уже неизбежно должен был вести, владея тем, чем владел, оказывалось вовсе не приспособленным то устройство, в силу которого важнейшие и сложнейшие вопросы должна была решать сходка земледельцев. Разные краснобаи, кричавшие, что сенат не дает покоя гражданам, легко склонили на свою сторону большинство в народном собрании

они отстаивали свое государство, а создалась бесспорная римская гегемония над всеми западными государствами и, естественно, приблизилась борьба Запада с Востоком, с Александровыми монархиями. Внутри италийской федерации выступили на первое место латины, которые главным образом и вынесли эту борьбу. Этруски, сабелы и другие нелатинские союзники оказались в положении подданных, бреттии были массами обращены в рабство, капуанцы потеряли всю свою земельную собственность. В материальном отношении Италия пострадала страшно- В борьбе с Ганнибалом погибло не менее 300 000 человек мужеского пола, и потери эти пали именно на лучшую часть нации, на цвет ее. Народное хозяйство было расшатано, народное благосостояние очень понизилось, сбережения, накопленные продолжительным и тяжелым трудом многих поколений, были истреблены, до 400 цветущих общин было уничтожено, по стране бродили шайки разбойников и нищих, развилась сильнейшая деморализация. Все это создало для Римского государства новые задачи, новые затруднения, и было еще совершенно неясно, сумеют ли римляне и с ними справиться, окажутся ли они достойными той великой победы, которую они с напряжением всех сил одержали

счеты, споры, разногласия и поставили единою целью отстаивать свое отечество. Группа малодушных, которые легко мирились с мыслью о гибели отечества и готовились выселяться, была грозно остановлена несколькими энергичными людьми, в их числе был и Публий Сципион-сын. Кое-как были снова собраны два легиона, Варрон под благовидным предлогом был отозван от армии в сенат, главное начальство поручено испытанному в борьбе с галлами претору Марку Клавдию Марцеллу. Чуть не все взрослое население явилось к исполнению военных обязанностей, все фабрики, мастерские и мастера готовили оружие, и у всех, от мала до велика, была одна мысль, одно чувство – что мир с победоносным врагом невозможен, что римляне должны победить во что бы то ни стало.

Сенат не разыгрывал эффектную сцену, он действовал глубоко искренно и глубоко патриотично, когда в полном составе вышел навстречу Варрону, погубившему армию, человеку, который долго и ожесточенно нападал на сенат, и благодарил его, что он не утратил веры в римскую силу и в спасение отечества. Замолкла в сознании великой минуты и та демагогическая болтовня, которой представителем был Варрон. Теперь все римляне забыли свои прежние

дело борьбы в руки совершенно новых людей; поручать такое страшно сложное и ответственное дело в заведование тому или другому лицу по выбору народного собрания, совсем не компетентного в таких вопросах, было чрезвычайно вредно. Устранить это зло, не перестраивая одновременно всей государственной конституции – что было, очевидно, невыполнимо во время войны, – возможно было только в том случае, если в нации установится единодушие, полное взаимное доверие споривших и враждовавших ранее партий, если исчезнет всякое стремление проводить тех или других людей только потому, что они принадлежат к той, а не другой политической партии. И римскому сенату принадлежит та бессмертная заслуга, что он понял это, и еще большая – что он сумел этого достичь.

Государственное устройство обоих государств по существу было аристократическое, но римский сенат принимал в себя все лучшие силы и таланты народа, полагался на нацию и не опасался выдающихся людей, которые, в свою очередь, действовали всегда в полном согласии с сенатом, поэтому Рим никогда не делал боязливых уступок в несчастные моменты, – в Карфагене же наиболее способным государственным деятелям приходилось быть почти в открытой борьбе со столичным правительством и это правительство никогда не решалось на последние усилия

Появление Пирра в Италии было естественным завершением сношений Греции с Италией, которые уже давно получили политический характер: при дворе Александра Великого в Вавилоне бывали послы луканцев, бреттиев и карфагенян, и вполне возможно, что Александр предполагал защитить сицилийских греков от карфагенян и объединить в одно государство греческие поселения в Италии. В смутную эпоху его преемников эти планы были на время оставлены, но сношения продолжались: в 306 г. римляне заключили торговый договор с Родосом. Замысел основать западное Эллинское государство, ядром которого служили бы Эпир, Великая Греция и Сицилия, – замысел почти столь же грандиозный, как предприятие Александра Македонского, и возобновил родственник его Пирр.