Что бы там ни говорила Роберта о его вине, разве она сама ни в чем не виновата? Да, конечно, он старался обольстить и соблазнить ее, если угодно, – пусть так, но разве это снимает вину с нее? Разве она не могла отказать ему, если уж она была так строго нравственна? Но она этого не сделала.
Клайд не решился ответить даже по телефону: он рассудил, что отвечать – значит только ускорить ее гибель, решительную развязку, подсказанную ему трагедией на озере Пасс.
Печально, да, но ведь у нее есть возможность идти своей дорогой, не так ли? А она не хочет – и не дает тебе идти твоей. Что ж, в таком случае… разве это уж так несправедливо?
дьявольский замысел, таившийся в его душе: чудовищный, но властный, коварный, но манящий, дружелюбный, но жестокий, он предоставлял Клайду выбор между злом, грозившим ему гибелью (несмотря на его сильнейшее сопротивление), и другим злом, которое хотя и наполняло ему душу отвращением и жгучим ужасом, но все же обещало впереди свободу, успех и любовь.
Вопрос, приносит ли пользу грубое насилие, никем еще не разрешен. Насилие так неотъемлемо связано с нашим бренным существованием, что приобретает характер закономерности. Более того, возможно, что именно ему мы обязаны зрелищем, именуемым жизнью, и это, пожалуй, даже можно доказать научно. Но тогда какая же цена всему этому? Чего стоит такое «зрелище»?
Общество в целом на редкость плохо разбирается в людях. Единственный его критерий – «что скажут другие». Единственное его мерило – чувство самосохранения. Сохранил ли такой-то свое состояние? Сохранила ли такая-то свою чистоту? Как видно, лишь очень редкие люди способны порою высказать самостоятельное суждение