Глава 2. Ингольд.

Две недели, как я обитал в Дании, в настоящем Копенгагене, не в книжном, и две недели подряд, по вторникам и четвергам, меня сопровождала эта забавная женщина, Метте. Обычно на ней выношенная серая шерстяная юбка и цветастая трикотажная кофта с претензией на яркость. Она всегда двигалась передо мной, покачивая внушительными бёдрами, шаги её были беззвучны, поэтому казалось, будто мы оба плыли в зыбком библиотечном мареве. Хотя вовсе не жарко, и не зыбко, а вполне уютно, чисто и пахло увядшими розами.

В районе шести часов вечера я, следуя правилам, приходил в библиотеку и садился на салатовую банкетку перед окном. Ждал. Расписание «читального зала» строго определено, и опоздания не приветствовались. Слишком шатко происходящее, чтобы им рисковать. Я сидел, смотрел в окно: мимо пробегали люди, очень похожие на Метте, только они не были так добры и внимательны ко мне. Да и сам я их презирал и презираю. Да-да! Как-нибудь потом расскажу почему.

– Вы готовы? – каждый раз я слышал этот вопрос, кивал и… И думал: пусть это будет не монахиня и не старик, которому не с кем поболтать.

В этот раз среди книжных стеллажей на небольшом плотном диванчике серо-коричневого цвета сидел необычного вида парень. Может, моего возраста или помладше. Экземпляр неожиданно любопытный и многообещающий: у меня даже вспотели ладони, пока я рассматривал его издалека.

О! Конечно же, вы спросите, как мы будем разговаривать? Неужели вам неизвестно, что все ненормальные вольные художники владеют датским?

Ладно, шучу. Я вовсе не в Дании, а в России. И Метте зовут Марией, просто Марией, как в том самом древнем сериале, который смотрели все, кажется, даже уличные кошки и собаки. Не судите строго: мне трудновато далось возвращение к родным пенатам и в целительные стены лечебницы. Я сказал возвращение? Забавно.

Так вот, продолжу.

Уперев взгляд в полупрозрачный столик пыльно-серого стекла (здесь много серого, в этой библиотеке), парень почти не моргал. Я сразу обратил внимание на его чудесные пальцы: длинные и узкие, вместе с ладонью напоминающие по форме лист папоротника. Нарисовать их – вышла бы трогательная картина. Но лучше рук были золотистые волосы, подстриженные неаккуратным, рваным каре. Они висели вдоль лица, ловя отблески тускловатой холодной лампы, и согревали бледное лицо таинственным ореолом.

– Натан, – протянул я ему ладонь.

– Ингольд, – отозвался он, пытаясь улыбнуться.

– Какое интересное имя!

– Не менее, чем Натан.

– Я вас оставлю, – вмешалась Метте-Мария, – не забывайте про время.

– Премного благодарен! Вы, как и всегда, невероятно тактичны и вежливы, – я глянул на неё снизу вверх, уже устроившись на втором мини-диванчике, в расслаблении чуть не приняв привычную вальяжную позу хозяина.

– Спасибо. Не забывайте о правилах, – обратилась библиотекарша к Ингольду и покинула наш личный читальный зал.

Начинать разговор впервые, находясь среди книг, будучи «книгой», – сложно. А Ингольд, судя по всему, был новичком. Я не торопил его и бросил рассматривать. В мой первый раз пришлось вникать в суть беседы с самой настоящей монахиней, заодно преодолевая языковой барьер: она говорила на английском с неизвестным мне местным акцентом. История, которую я тогда услышал, достойна быть изложена в романе, непременно в двух частях и с экранизацией. Только вот кто ж её запишет, эту историю? Поэтому у моей Элоизы в спальне висит портрет монахини, поправшей все устои: и жизни обычной, и духовной. Но вы всё равно ничего такого не рассмотрите: чтобы понимать, нужно вникать. Быть мной, думать, как я, или оказаться глубоким и проникновенным ценителем, как Эло.

– Родители назвали меня Натаном потому, что в нашем роду, правда, довольно далеко от современности, были евреи, а они толкуют это имя, как «подаренный Богом». Мать говорит, что вымаливала меня лет десять. Но в эту чушь я не верю. Моли не моли Бога, а он даст тебе то, что считает нужным тогда, когда считает нужным. Ну или не даст вовсе, – я всё же чуть привалился к спинке диванчика и ощутил привычную уверенность. – Мне ближе арамейское толкование. Даритель. Доброта, щедрость…

– Мария сказала, что ты просил «книгу» о преодолении депрессии. У тебя диагноз? – совершенно замечательным, тихим баритоном заговорил Ингольд. О, этот неповторимый, доверительный тон, чуть заискивающий и любопытствующий, совсем не такой, как пятью минутами ранее. Глаза его, отливающие классической бирюзой блондинов, сверкнули и погасли.

– Да, но не такой серьёзный. Собственно, я сейчас в терапии, если так можно сказать. Таблетки принимаю. Но мне хотелось бы узнать об опыте преодоления тёмных состояний.

– Зачем?

– Предупреждён, значит, вооружён. И, к тому же, я знаю, что после исцеления, ради устойчивой ремиссии, полезно говорить о прожитом.

– Да? Не слышал.

– Это новые, прогрессивные методы. Зарубежные исследования, – я сделал вид, что не смотрю на него, уловив нотки недоверия и холод. – Если ты здесь, то, видимо, имеешь потребность в разговоре?

– Доктор настаивает на обратной социализации. На фоне проблем я абстрагировался от общества и теперь… Испытываю некоторые трудности.

– Немудрено. Хочешь, я расскажу о себе? Может, тогда и тебе станет проще начать? Или могу задавать наводящие вопросы.

– А ты впервые в библиотеке? – Ингольд осторожно сел глубже в диван и с видимым облегчением установил худой локоть на подлокотник, подперев подбородок кулаком.

– Нет. В этой уже не первый. Бывал и в других странах. В Дании, например. Ты ведь знаешь, откуда эти библиотеки взялись?

– Да, наслышан. От доктора. Хорошая ведь идея – помочь людям понять себя и других.

– И не связать никакими обязательствами. Сошлись – разошлись, – поддакнул я и улыбнулся. Если бы со мной была Элоиза, то разговорила бы паренька моментально, стоило только томно взглянуть на него из-под густых ресниц (ненастоящих, конечно) и, наклонившись вперёд, осторожно прошептать что-то запрещённое, типа «у вас такой морской взгляд…» или «как бы мне хотелось прикоснуться к золоту ваших волос», ну и на худой конец «мальчик мой, если бы ты только знал, через что мне пришлось пройти, чтобы оказаться здесь, перед тобой» и осторожно рассмеяться.

– Наверное, так, да…

– Нет мне покоя, – запел я, разворачиваясь к Ингольду боком, всем своим видом показывая беспечность и высшую степень доверия к миру. – Поделись историей твоего имени… Пожалуйста.

– Если что – оно настоящее. У меня бабушка – немка. Забавно, да? Наши предки вполне могли быть врагами, а мы сидим тут, о депрессии собираемся говорить. Было ли им дело до ментальных болячек?

– Может, и было.

– А уже не спросить, к сожалению. Вообще, Ингольд – это фамилия. Говорят, в Англии тоже есть, а откуда пошла – спорят. Да и какая разница? Если чьё-то последнее имя стало моим первым⁴.

– Ты говоришь сейчас как плохой переводчик.

– Могу по-английски.

– Не надо. Давай на родном.

– Бабка настояла на этом имени, мол, пусть будет память о предках, раз фамилию дать они мне не смогли.

– Какая трогательная чушь! – рассмеялся я легко и беззаботно. Ингольда хотелось задеть, чтобы он прекратил строить из себя серьёзного и побитого жизнью больного.

– Именно что чушь. А мне с ней приходится жить…

– Надеюсь, депрессия не из-за этого?

– Она из-за всего. Накапливается. Живёшь, с чем-то миришься, с чем-то борешься. И не замечаешь, как отходы от смирения и борьбы проникают внутрь, загаживая сердце и отравляя душу. Как холестерин на стенках сосудов. Каждый день понемногу. А потом вдруг кровь уже не может свободно циркулировать, у тебя начинаются головные боли, кислородное голодание, сбои в сердечном ритме и одышка, ты медленно умираешь, но не понимаешь – от чего. Ведь жизнь идёт как обычно! И в какой-то момент у тебя не остаётся сил встать с постели. Вернее, они вроде бы есть, но тебе уже и вставать не надо, поэтому воля преспокойно засыпает, а ты остаёшься лежать и созерцать потолок. И даже то, что раньше радовало, что расширяло сосуды и создавало видимость желаемой реальности, – не помогает, – Ингольд покраснел и в самом конце своей речи судорожно выдохнул, крепко сцепив руки.

– Кем ты был? Учился, работал?

– Учился. Работал. Я музыкант. Гитарист, если быть точным.

– О! Почти коллега, деятель искусства.

– Музыка – это другое. Не искусство.

– Что?

– Творчество.

– И ты не хочешь поставить даже условный знак равенства между искусством и творчеством?

– Нет. Что рождает искусство? Предметы. А музыка?

Я развёл руками, ожидая ответ Ингольда на его же вопрос. Спорить не входило в мои планы, а вот побуждение к монологу – вполне. С каждой новой фразой в бирюзовых глазах приливной волной показывалось волнение и гордость за причастность к чему-то особенному. Я бы даже сказал – гордыня. Он полностью осознавал свою уникальность и талант.

– Чувства! Вот что!

– Но искусство, любое, изобразительное, к примеру, – тоже призвано рождать чувства. Сподвигать на размышления. Разве не так?

– Ну нет! В этом твоём изобразительном искусстве что первично? Образ! Его можно увидеть, потрогать. А музыку можно ли увидеть?

– Твоя теория интересна, обдумаю её как-нибудь на досуге. Так что же с болезнью? Наше время ограничено, и мне хотелось бы узнать то, за чем я пришёл.

– Я окончил музыкальное училище. Успешно окончил. С красным дипломом. С друзьями небольшую группу сколотили, выступали на разогреве в барах, подыгрывали девчонкам с вокально-джазового и эстрадного факультетов. Хорошая жизнь была, почти как в мечтах. А потом пришлось двигаться дальше. Родители урезали финансирование почти до нуля, денег стало катастрофически не хватать… Я готовился в консерваторию поступать, взял подработку официантом – музыканты у нас, оказывается, не в почёте, – Ингольд задумался, рассматривая книги за моей спиной. По глазам его, вмиг помутневшим, я видел, что он не до конца честен со мной, хитрит, всё ещё уходя от прямого ответа даже перед собой. – Провалился. Ребята из группы обиделись, когда узнали, что я собирался идти учиться дальше. Это точно значило бы перекос в сторону консерваторской деятельности, меньше выступлений…

– Выгнали?

– Типа того. А один гитарист кому нужен? Без вышки? Да и сам я не очень хотел распыляться на мелочи. Пытался частными уроками заработать, только мало кто из родителей детей своих мне мог доверить – парню двадцати с копейками лет. На второй год экзамены провалил снова, но была возможность пойти на платное. Обратился к родичам… Они повертели пальцем у виска и предложили, если уж и платить, то за что-нибудь более серьёзное. На том мы и разошлись. Я съехал к старому другу, перебивался кое-как кое-чем… Музыку забросил, затосковал… Кто я без гитары? Никто! Ничего больше и не умею. Всю жизнь официантом не проработать, вершин не достигнуть. Да и не достигатор я. Мне музыка нужна, струны перебирать… Ну и как-то так, понемногу… Затянуло болото.

– Странно.

– Что именно?

– Да всё это. Вроде ж ничего страшного? Мог бы пойти отучиться на любую специальность, а потом и на музыку свою заработать.

– Мог бы. Но это же насилие! Если ты не любишь манную кашу, ты же её не ешь?

– Ем. Если больше жрать нечего.

– И не противно?

– Противно.

– А если каждый день так?

– Терпимо. Главное – выжить.

– Я вот не смог. Блевал этой манкой. Проглотил – и тут же в унитаз.

– Тонкая натура…

– Так мать моя говорила. Рыдала над кроватью, где я валялся полутрупом.

– Она права.

– Мне эта правда, Натан, ничем не помогла.

– А что помогло?

– Лечение.

– И диагноз настоящий?

– Такое ощущение, что я на допросе.

– Ты о депрессии рассказываешь, как по книжке. Ничего не хотел, ничего не мог. Смахивает на ложь.

– Если именно так и было, зачем бы мне врать?

– Мало ли.

Ингольд глянул на меня недоверчиво, но ничего отвечать не стал: собственно, выводы свои я уже сделал. Некоторое время мы провели в молчании, как на вершинах одиноких гор. Вокруг ветер, да бегущие по кругу облака, сквозь которые изредка проглядывает солнце. Мне доводилось видеть музыкантов: Ингольд не был похож ни на кого из них. Слишком правильный и принципиальный, лелеющий собственные страдания и пытающийся занять место, для него не предназначенное. Его можно было бы обозвать инфантильным, но это скорее видимость. То, что он хотел бы показать окружающим.

– А ты себе на уме, да, Ингольд? – подцепил я рыбину его натуры.

– Что?

– На твоём месте я бы тоже разыграл карту депрессии и невроза, может быть, ещё накинул каких-нибудь сопутствующих расстройств и в итоге получил бы своё. А потом для отвода глаз походил на терапию и в человеческую библиотеку поднабраться историй на будущее. Неплохой вариант. Понимаю. Музыка, даже если приносит деньги, не даёт тебе главного – внимания, заботы и не снимает ответственность за жизнь.

– Это обвинение в лицемерии и лжи? – Ингольд хмыкнул и с довольным лицом откинулся на спинку диванчика. Демонёнок.

– Констатация факта.

– Ты не похож на того, кто лечился.

– Это только в фильмах можно сразу узнать, кто из героев болен душевно. В жизни всё гораздо интереснее…

– И какова твоя правда?

– У меня её нет. Она вообще не существует! И, кстати, наше время заканчивается… А прекрасная Мария безжалостно лишает благосклонности того, кто нарушает правила. Знаешь, есть такие удивительные женщины, созданные для того, чтобы поддерживать в мире баланс ненависти через дисциплину. Вот она такая, как адский привратник. И мне бы не хотелось лишиться возможности снова очутиться внутри библиотеки. А для этого, как ты понимаешь, ворота должны быть открыты.

Ингольд снова не ответил, лишь смерил меня удивлённым и несколько надменным взглядом, оценивая адекватность. Никто! Повторяю – никто! – не готов общаться с психами (умолчу о том, что в психи записывают абсолютно всех, даже тех, у кого вполне себе стандартный нервный тик). Стоит тебе выбиться из опостылевшей серой массы (слава тому, кто придумал это словосочетание), как моментально прилетает клеймо и ставится на самое видное место – пусть все видят – перед ними человек ненормальный, непредсказуемый и опасный. Толпа любит объединяться и скорее сделает это не из любви к кумиру, а из ненависти к отличному от них. С начала времён что казни, что ярмарочные шуты и скоморохи, собирали одинаковое число зевак, искушённых зрителей. Я бы с удовольствием написал картину, где казнят шута, а голодранцы на площади не понимают, нужно смеяться или плакать.

Великолепный сюжет. Моя ладонь сжалась, будто бы уже держала кисть, и я представил, как грунтую холст и подбираю краски: мрачные, серо-жёлтые тона с коричневыми тенями, а на заднем плане – яркое размытое пятно кроваво-красного цвета, поблескивающее серебристыми точечками бубенчиков с идиотской шапки шута.

– Спасибо, – поблагодарил я своё воображение, но кивнул Ингольду.

– Было бы за что. Я ожидал совсем другого разговора.

– А вот не вышло. Тебе попался бракованный собеседник.

– Надеюсь, больше не увидимся, – Ингольд поднялся, расправил плечи и, резко развернувшись, вышел.

– Надежда – удел слабых, – шепнул я себе, как любил делать тогда, когда хотел поставить точку. Если бы у меня хватило сил и желания, я мог бы написать книгу афоризмов, бездарно сотканных из случайно выловленных умных фраз. Думаю, вышел бы бестселлер – мир быстрых разговоров, коротких фильмов, скоростных знакомств и тотального желания быть впереди, быть лучшим – проглотил бы это псевдофилософское и ориентированное на развитие личности фуфло с превеликим удовольствием.

– Натан? – дверной проём загородила Метте-Мария. – Ваш собеседник ушёл, можете последовать его примеру.

– Прошу прощения. Задумался.

– Хорошая беседа сложилась?

– Более чем. Впервые за все мои посещения я вынес реальную пользу.

– Очень рада. Можно попросить вас оставить отзыв?

– Сколько угодно. И, конечно, я вернусь.

– Заходите. Будем рады, – она скупо улыбнулась, бросила меня в холле и спряталась в боковом коридоре, ведущем к кабинетам.

Я остался один и, чтобы не вызывать подозрений, намеренно расслабленным шагом вышел на улицу.

Система работы человеческих библиотек по всему миру предполагает наличие условий для безопасного взаимодействия: друг другу можно не называть настоящие имена (хотя сотрудники обязаны их знать и проверять), каждого предупреждают о возможных рисках раскрытия личных данных типа телефона, места жительства и работы. Но Метте-Мария пошла дальше! Она не позволяет собеседникам одновременно покидать здание – опасается, что общение продолжится вне его стен. Во всяком случае, такие аргументы я слышал от неё. Но не верю. Истинная цель, скорее всего, заключается в том, чтобы не допустить преследования. Репутация места для безопасного и бережного общения, обмена опытом и помощи, – вещь сколь сильная, столь и хрупкая.

Отвлёкся немного.

При всём желании у меня не вышло бы узнать, в какую сторону направился Ингольд, но я свято верил в силу собственного везения, а потому просто пошёл туда, куда вели ноги. Двигало мной вовсе не желание узнать, где живёт «музыкант-себе-на-уме», а необходимость удостовериться в правоте на его счёт. Найти бы я его, и так нашёл. У современной богемы, подобно разным тонким прослойкам общества в прошлом, тоже есть свой «сверхразум» и общая информационная среда, в которой можно отыскать кого угодно, где угодно и за любое время. А если у тебя в кармане не только деньги, но и признаки выгодных связей или намёки на не менее приятные удовольствия, чем от иллюзии власти, то проблемы решаются моментально. Проверено.