Переписка, полная восклицательных знаков, продолжалась, но была уже не столь активной, и вот когда Фиби, ожидая поезда на Шэньчжэнь, зашла в интернет-кафе возле станции Восточный Цим-Ша-Цуй и впервые за четыре дня проверила почту, то не обнаружила ни одного письма и даже короткого сообщения типа «Поспеши, я уж вся извелась» с чередой улыбчивых рожиц. Добравшись до Шэньчжэня, она не сразу отыскала «Новый Мировой Ресторан» под гордо сиявшей вывеской меж двух одинаковых колонн в виде извивающихся золоченых драконов. Фиби узнала его по фотографиям, присланным подругой. Меню в стеклянном футляре на входе было верным знаком шикарного заведения. Но, приближаясь к дверям, Фиби вдруг почувствовала, как испуганно затрепыхалось сердце, словно летучая мышь чиркнула ее крылом по щеке. Это ощущение не покинет ее во все время пребывания в Китае. Стеклянные двери были открыты, однако в помещении, несмотря на разгар дня, царил полумрак. Фиби вошла внутрь и увидела пустой зал без столов и стульев. Кое-где напольное покрытие было сорвано, на голом бетоне виднелись кляксы засохшего клея. Бар украшали бронзовые чеканки с сюжетами из китайских легенд и журавлями, летящими над горами и озерами. В дальнем конце зала грохотали инструменты и аппаратура рабочих. Мастеровые вроде как растерялись, когда Фиби их окликнула. Несколько дней назад ресторан закрылся, скоро здесь будет сетевое кафе «Хайдилао». Где сотрудники ресторана? Видимо, нашли себе другую работу. В Шэньчжэне ее навалом.

Дело дрянь, подумала Фиби.

Она пыталась дозвониться до подруги, но тщетно. Номер не используется, раз за разом извещал механический голос. Сколько ни набирала, ответ был один. Номер не используется.

Фиби пересчитала оставшиеся деньги и начала искать дешевый гостевой дом. Чистые улицы были запружены народом. Всякий человек выглядел так, будто спешит на деловую встречу, у всех была какая-то цель. В людском потоке, бурлившем вокруг, точно полноводная мутная река, Фиби стала различать определенные личности и вскоре видела только их. Одиноких девушек. Они были повсюду – бежали к автобусу, решительно вышагивали по тротуару, устремив перед собой немигающий взгляд, поочередно заходили во все заведения и оставляли там свои резюме – целые жизни, изложенные на одном бумажном листке. Никто из них не знал покоя, все они были в движении, все туда-сюда сновали в поисках работы, готовые отдать себя любому, кто захочет их взять.

Значит, вот как оно происходит, думала Фиби, вот что мне уготовано. За короткий отрезок времени она переместилась из одного мира в другой. Только что была без пяти минут метрдотелем шикарного ресторана, а через мгновение стала работницей-мигранткой. Новая ипостась возникла из ничего, словно судьба показала фокус. Бесприютная, безработная, одинокая. Говорят, что, встретив людей со схожей судьбой, ты чувствуешь себя лучше, менее одинокой, но Фиби в это не верила. Сознание, что она ничем не отличается от миллионов девушек, только усугубляло ее одиночество.

Дверь в комнату гостевого дома не запиралась, и Фиби спала, свернувшись калачиком и крепко прижав сумку к животу.

Первые месяцы в Шэньчжэне пролетели как один день. Фиби сменила несколько работ, о которых сейчас не хотела вспоминать. Может, когда-нибудь после, но не теперь.

Надейся только на себя. В этом мире нет истинных друзей. Поверив кому-нибудь, ты подвергаешь себя опасности и неприятностям.

Фиби получила работу на фабрике «Гуандунская компания высококачественной одежды», выпускавшей модную европейскую продукцию не самых известных дорогих марок, но яркую и цветастую. Швеи говорили, что эти вещи ничуть не хуже, зато дешевле. Видимо, на Западе даже богачи предпочитали сэкономить. Сама Фиби ничего не взяла бы из данного выбора юбок, жакетов и блузок, считая их не стильными. В ее обязанности входил учет заказов и накладных. Должность не утомительная, и все равно по ночам Фиби плакала. Рабочие часы тянулись нескончаемо, а вечерами приходилось соседствовать с уймой других девушек. Фиби воротило от вида их исподнего, развешанного на просушку во всех сырых комнатах и коридорах общаги. Куда ни пойдешь, всюду веревки с мокрым бельем, весь дом пропах стиральным порошком и потом. День и ночь – свары и плач. Все это было жутко противно, особенно ночные рыдания. Похоже, все считали, что в темноте их хлюпанья не слышно. Надо валить отсюда, думала Фиби, я им не чета. Но пока что не было иного выбора.

Вдобавок тяготили зависть и сплетни. (Как это она с ходу получила такую хорошую работу? Почему это новенькую посадили в контору, а не отправили в цех? Говорят, она вообще здесь без году неделя.) Фиби так и подмывало разъяснить, что, во-первых, она знает английский и владеет кантонским диалектом, языком всех богатых фабрикантов на здешнем юге. А во-вторых, она просто лучше остальных. Но ей хватало ума помалкивать. Она боялась девиц, приехавших из крупных провинций и сплотившихся в большие группы, особенно уроженок Хунаня, которые торговали изделиями, украденными с фабрики, и грозились убить всякого, кто их заложит. Часто случались драки. Кланы не давали своих в обиду, девицы из Сычуаня друг за друга стояли горой, да и приезжих из Анхоя, готовых к отпору, тоже хватало. И только Фиби была одна, но знала, что всех их превзойдет благодаря своей смекалке. Она хорошо запомнила совет самодельной миллионерши: не кичись умом, оставайся в тени. Надо выдержать зависть, одуряющий запах и ночные рыдания. Но сколько еще терпеть?

Не позволяй слабакам утянуть тебя на дно. Ты – яркая звезда.

Над своей койкой она повесила портрет популярного тайваньского певца. Вырванная из журнала страница с рекламой коровьего молока была все же украшением получше, нежели развешанные на веревках трусы. Стоило немалых трудов прикрепить ее скотчем к стене, покрытой глянцевой масляной краской, из-за высокой влажности верхний край листка то и дело отставал. Но Фиби упорно приклеивала картинку, чтобы смотреть на артиста и мечтать о мире, где никто не плачет. Нашелся ракурс, в котором они с певцом были одни во всем белом свете. Фиби нравились его мягкая улыбка и влажные глаза, и даже дурацкие молочные усы над верхней губой выглядели привлекательно. Глядя на портрет, она чувствовала, как в душе расцветает надежда. Нежный облик кумира позволял забыть о суровости жизни и вселял веру, что, постаравшись, Фиби заставит мир оценить ее подлинную внутреннюю красоту. Может, когда-нибудь она станет девушкой артиста. Ну да, конечно, это всего лишь глупая фантазия, но его мечтательный взгляд напоминал о мальчишках, вместе с которыми она росла и которые навсегда запомнятся подростками, хоть давно перебрались в большие города и теперь торгуют бумажниками из фальшивой кожи, а то и, втихаря, амфетамином. Детство было таким счастливым, а потом вдруг все очень быстро стали взрослыми, включая ее саму.

Экая вы, голубушка, молоденькая. Вот что давеча сказал ей новый начальник отдела. Он из Гонконга; не толстый и не худой, не урод и не красавец, просто мужчина из Гонконга. Приезжал раз в месяц и четыре-пять дней проводил на фабрике. Он неизменно звал ее в свой кабинет и одаривал гостинцами – пакет невероятно сочных мандаринов, маленькие сахарные ананасы с Тайваня, иностранные шоколадки, на вкус горькие и мучнистые, – деликатесами, какие могут позволить себе путешественники. Корзинка с фруктами была завернута в жесткую морщинистую пленку, громко шуршавшую, стоило к ней прикоснуться. Фиби не представляла, как все это пронести через огромный двор с баскетбольной и волейбольной площадками, где хранить и как объяснить соседкам происхождение даров. Зависть к ней не угасла, волна ее лишь временно спала, но в любой момент могла превратиться в цунами. Фиби понимала, что это нехорошо, что она ничем не заслужила такие подарки, но от вида яркой спелой хурмы чувствовала себя особенной. Кто-то ее заметил и озаботился купить ей вкусности. Такого не случалось уже давно, и она приняла подношение.

Фиби шла по коридору общаги, ловя на себе завистливые взгляды соседок. Вся в испарине, она чувствовала, как виновато разбухшее сердце стало тяжелее корзинки с дарами. Однако дверь в спальню открыла уверенно и безумолчно затрещала:

– Эй, смотрите, что у меня есть! В Гонконге моя кузина вышла за очень богатого человека. Я не смогла поехать к ним на свадьбу, и они кое-что прислали с праздничного застолья. Давайте, давайте, угощайтесь!

– А ты не говорила, что родом из Гонконга.

– Да, я жила в приграничном округе «Новые территории».

– Ну тогда понятно, откуда ты знаешь кантонский диалект, – сказали соседки, набрасываясь на фрукты. – А то мы думали, ты нарочно его выучила, чтоб подмазаться к начальству.

Вот как оно бывает в Китае, думала Фиби, глядя на новых подруг, расправлявшихся с угощением. Все меняется в мгновенье ока.

С тех пор все девушки, узнав, кто она такая, стали относиться к ней дружелюбно: стирали ее вещи, если она работала сверхурочно, и даже говорили о личном – о родных местах, неурядицах с парнями и своих устремлениях. Как-то раз Фиби разговорилась с одной девушкой, вообще-то не подругой, просто иногда в обеденный перерыв они сидели рядом в фабричной столовой. У собеседницы зазвонил мобильник, она глянула на экран и, досадливо сморщившись, протянула телефон Фиби:

– Это парень, с которым я порвала, достал уже меня.

Фиби взяла трубку.

– Говорит кузина твоей бывшей подруги, – не здороваясь, сказала она. – Теперь это мой номер. У твоей пассии новый парень, богатый и образованный, не чета тупой деревенщине вроде тебя. Отцепись от нее, иначе я устрою тебе веселую жизнь. Мне известны твое имя и гадюшник, где ты работаешь.

«Ну ты даешь, Фиби!» Все вокруг смеялись и хлопали ее по плечу.

В первый выходной того месяца она вместе с другими девушками пошла в кино. Заглянули в закусочную, взяли молочный коктейль «Пенистый чай» и коробку такояки – шариков из теста с начинкой из вареного осьминога, которые уплетали, под руку разгуливая по вечернему рынку, точно школьницы. Девушки воротили нос от развалов, забитых нейлоновой одеждой в блестках, еще дешевле той, что они шили на фабрике. Динамики оглушали ритмами, от которых екало и сбоило сердце. Красота! Уловив знакомый запах с жаровен, Фиби почувствовала себя почти что дома. Афиши объявляли о концерте того самого тайваньского певца, и цена билетов не казалась чрезмерно высокой.

– Давайте поднакопим денег и сходим на концерт! – предложил кто-то. – Фиби, ты же его поклонница, верно? Можем скинуться и купить тебе билет, ты же нас всегда угощаешь. Говорят, некоторые песни Гари исполняет на кантонском диалекте, и ты нас обучишь ему подпевать!

Предложение, конечно, порадовало, но Фиби понимала, что все это пустые слова и никто ей билета не купит.

Она приглядела себе черный топик, расшитый блестящим бисером, но подруги ее отругали:

– Ты что, сорок юаней! Дорого! Вот все вы, новенькие, такие – тратите деньги на всякую ерунду, нет чтобы послать домой! И потом, тебе надо что-нибудь красивое, что подчеркнет твою ладную фигурку, а не этот старушечий наряд.

Но Фиби все равно купила топик. Ей понравилась вышивка – красная роза, каждый лепесток окаймлен серебристым бисером.

Но жизнь меняется так же быстро, как погода, когда осенние деньки, солнечные и бодрящие, вдруг уступают место промозглой зимней стуже. Фиби это уже поняла. В Китае все движется, нет ничего постоянного. Тем, кого любят, не стоит рассчитывать на вечную любовь. Ее не сохранить, на такую любовь нет прав.

Фиби принесла в общагу третью корзинку с фруктами и деликатесами. В этот раз были сушеные гребешки и консервированные морские ушки, которых никто из девушек не пробовал прежде. Устроили совместный пир.

– Нам такая роскошь не по чину, – сказала одна девушка. – Если б не Фиби, никогда не отведали бы.

– И то! – подхватила другая, набивая рот рисом. – А вот начальник Линь говорит, что в Гонконге этим никого не удивишь, там это обычная еда.

– Тебе-то откуда знать? Когда это ты болтала с Линем?

– Твоя правда, я с ним двух слов не сказала. Он разговаривает только с Фиби.

– Лучше бы не надо, – отшутилась та. – Он жуткий зануда. Я с ним общаюсь лишь по дурацкой работе.

– Похоже, ты ему глянулась. Он тебя даже в кабинет вызывает.

– Ага, чтобы взгреть за невыполненные дела. Ладно, ешьте, ешьте!

В следующем месяце господин Линь, едва приехав, позвал к себе Фиби и закрыл дверь кабинета с неизменно опущенными жалюзи. На сей раз он привез не фруктовую корзинку, но коробочку, из которой достал мобильный телефон последней модели – без кнопок, только с гладким стеклянным экраном. Такой сгодился бы дочери олигарха или владелице большой компании. Фиби даже не знала, как он включается.

– Но у меня уже есть телефон.

– Берите, берите. Подругам скажете, мол, выиграли на конкурсе.

Фиби повертела аппарат в руках и поднесла к лицу. Экран был точно зеркало, она видела свое отражение.

– Нравится? – Господин Линь неслышно встал сзади и положил руку ей на задницу, от чего даже сквозь джинсы стало горячо. До самого вечера Фиби чувствовала, как горят ее ягодицы, словно мужская ладонь, пробывшая на них всего полминуты, а то и меньше, выжгла на коже тавро.

– Что стряслось с твоей гонконгской кузиной? – спросили соседки. – Где продовольственный паек? Видать, родственница внезапно померла и превратилась в призрака.

На следующий день полиция забрала двух девушек из Шаньси. Фиби спросила, в чем дело. Оказалось, у них не было документов, они приехали нелегально, причем одна – несовершеннолетняя.

– Я думала, бумаги не имеют значения, раз уж хозяин не донимает вопросами, кто ты и откуда, – сказала Фиби.

– Так-то оно так, – усмехнулась соседка, – однако правила есть правила. До поры до времени можешь ими пренебрегать, но если кто-нибудь настучит, тогда уж держись. Тут почти все в чем-нибудь врут, и это сходит с рук. Кому какое дело, что у тебя нет правильного хукоу^[3] или твои документы фальшивые? Но если начнешь выдрючиваться, тебе устроят подлянку. Этих девок не любили, уж больно наглые, вот и нажили себе врагов. А чего они хотели, если считали себя лучше других? Говорю же, все до поры до времени.

Однажды Фиби вернулась с ночной смены и увидела, что портрет поп-звезды над ее койкой испохаблен фломастером. Гладкий лик усеивали черные точки угрей, теперь певец был в круглых темных очках и с кошачьими усами торчком.

Время истекало. С самого приезда Фиби чувствовала, что дни один за другим исчезают в бездне неудачи. Все работала и работала как заведенная, а жизнь вела обратный отсчет до момента, когда она станет никем, о ком никто и не вспомнит.

В обеденный перерыв Фиби вышла во двор и уселась на каменный бортик волейбольный площадки. Она понимала, что нужно действовать, иначе всегда и везде об нее будут вытирать ноги. Серые бетонные корпуса общежития, с четырех сторон окружавшие двор, застили свет. Из одного распахнутого окна неслась кантонская попса, в другом виднелся телевизор – повторяли репортаж о победах китайских спортсменов на Олимпиаде. В кадре был сектор прыжков в высоту. Долговязая блондинка сделала две неудачные попытки, неуклюже сбив планку. Еще один заход – и она выбывает из борьбы, что вообще-то не имело значения, поскольку никакая медаль ей не светила. И тут прыгунья сделала нечто такое, от чего Фиби аж вздрогнула. Спортсменка заказала высоту, до которой пока что не добрался никто из лидеров соревнования и которая превосходила ее личный рекорд. Она дважды потерпела неудачу на меньших высотах, однако решила совершить невозможное. Девушка хотела допрыгнуть до звезд, и терять ей было нечего, поскольку она и так занимала последнее место. Готовясь к прыжку, блондинка сжала и разжала кулаки, встряхнула кистями, а потом широким пружинистым шагом начала разбег. Фиби встала и отвернулась. Она не хотела знать, чем все закончится, это было неважно. Главное – светловолосая девушка пошла ва-банк.

Свой новый дорогой мобильник Фиби выгодно продала девице из Сычуаня, приторговывавшей в общаге. Прежде чем заглянуть к начальнику Линю, она вымыла голову, сделала прическу и надела обтягивающие джинсы, которые обычно приберегала для выходных. Невероятно тесные, они врезались в промежность, когда Фиби садилась.

– Милочка, выдача жалованья ранее установленного дня будет грубейшим нарушением правил, – сказал господин Линь, а сам уже набирал номер бухгалтерии.

– Да ладно, месяц-то почти закончился, всего неделя осталась. – Фиби намотала прядь на палец и кокетливо наклонила голову, как делали ее товарки, болтая с симпатичными фабричными охранниками. – И потом… – она хохотнула, – наши отношения слегка выходят за рамки правил, верно?

Фошань, Сонси, Дунгуань, Вэньчжоу – все это не для нее. Она поднимет планку до небес. Ей сгодится только самый большой и красивый город.

* * *

За соседним столиком девушка по-прежнему проглядывала журнал, а парень отправлял сообщения. Иногда, получив ответ, он смеялся, но девушка никак не откликалась и продолжала перелистывать страницы. Парень кинул взгляд на Фиби, и сперва ей показалось, что она видит на его лице знакомое презрительное выражение. Но потом поняла, что он лишь щурится от солнца. Ее он просто не замечал.

У девушки зазвонил телефон, и она стала рыться в сумке, выкладывая содержимое на стол. Его оказалось изрядно: патрончики губной помады, связка ключей, ежедневник в кожаной обложке, авторучка, какие-то квитанции и скомканные салфетки. Девушка ответила на звонок, после чего вскочила и начала торопливо запихивать все обратно в сумку. Парень хотел ей помочь, но она лишь досадливо сморщилась и уронила монету в пять мао^[4], подкатившуюся к ногам Фиби. Та нагнулась и подняла ее.

– Не беспокойтесь, – через плечо бросил парень, следуя за подругой. – Это мелочь.

Они ушли, и Фиби заметила кое-что забытое ими на столе. Под салфеткой осталось удостоверение личности девушки. Глянув в окно, Фиби увидела, что пара стоит на тротуаре, пережидая поток машин, чтобы перейти улицу. Фиби еще успела бы их догнать и оказать безмерную любезность, вернуть документ. Но она выжидала, чувствуя, как колотится сердце и пульсирует кровь в висках. Потом взяла пластиковую карточку. Бледное фото было нечетким – плоское лицо, напрочь лишенное изумительно острых скул оригинала. Любая молодая женщина в кафе могла признать в этом фото себя.

На улице парень взял девушку за руку, они перешли дорогу. Девушка все еще говорила по телефону, волоча за собой мягкую сумку, точно щенка. День выдался ясный, чуть тронутый осенней прохладой.

Фиби смахнула с карточки хлебные крошки и спрятала ее в свой кошелек.