Глава 2

«Дорога, что снится, — самая верная. Она приведет туда, где ты нужней всего. Даже если ты ишо не знашь, кому».

— Из дневника Глафиры Винкиной.

Поезд шел сквозь ночь, как слепой — на ощупь, наугад, только стук колес вместо палки. Людмила сидела у окна в плацкартном вагоне, прижималась виском к холодному стеклу и смотрела, как за черной гладью проносятся редкие огни — то ли деревни, то ли просто чьи-то одинокие окна.

Чай в подстаканнике остыл, но она все держала его в ладонях, чувствуя, как последнее тепло уходит в пальцы. Поезд качало мерно, убаюкивающе, но спать не хотелось. Мысли цеплялись друг за друга, как петли на старом свитере, и распускали все, что она так старательно прятала от самой себя.

«Двадцать лет, — стучало в такт колесам. — Двадцать лет тишины». Она сжимала в кармане телефон, с которого снова пыталась дозвониться до сестры утром. Но в ответ слышала только: «Абонент недоступен».

Вспомнился голос Веры двадцатилетней давности. Не крик, а тишина после слов: «Я бы для тебя все бросила. А ты...».

Людмила закрыла глаза. Работа. Смены. Дежурства. Она заваливала себя чужими родами, чтобы не слышать этот голос. Чтобы не думать о том, что у нее самой никогда не будет детей. Чтобы не чувствовать эту пустоту внутри, которую не заполнить никаким количеством спасенных жизней.

Но теперь работы не было. Только стук колес и страх. А вдруг она едет на похороны? Вдруг Вера там, в Замшелом, уже не ждет ее? Вдруг она опоздала?

«Господи, только бы успеть сказать “прости”».

Напротив, через столик, сидел мужчина. Он появился то ли на прошлой остановке, то ли просто материализовался из серого полумрака вагона — Людмила не заметила, когда именно.

Невзрачный, в выцветшей рубашке, расстегнутой у ворота, с худыми ключицами, которые шевелились под кожей, когда он глотал слюну. Котомка на коленях — холщовая, старая, с пятнами, похожими на плесень. Сам он сидел неподвижно, сцепив руки в узлах вен, и рассматривал что-то в окне, хотя там ничего не было, кроме черноты и собственного отражения.

Людмила отворачивалась, смотрела в свое окно, пила чай, но затылком, кожей, всем нутром чувствовала его взгляд. Тяжелый и липкий. Она резко обернулась.

Мужчина глядел в окно. Профиль его был острый, как у высушенной рыбы, и такой же безжизненный. Губы шевелились беззвучно — то ли молитву шептал, то ли перебирал слова, которые не решался сказать.

Она хотела было спросить: «Это вы мне? Вы что-то хотели?» Но язык прилип к небу. Вместо этого она снова уставилась в стекло и вдруг заметила, что отражения ее и мужчины не совпадают.

Ее лицо было, а его — нет. Она зажмурилась. Открыла глаза. Мужчина сидел на месте, и образ его отражался — обычный, мутный, как у всех.

«Показалось, — подумала она. — Беспокойство. Дорога. Бессонная ночь».

Поезд качнуло сильнее. Где-то в тамбуре лязгнуло железом, и чай в стакане плеснулся через край на столик. Людмила машинально потянулась за тряпкой, но мужчина вдруг подался вперед и еле слышно заговорил.

— К сестре едешь? В Замшелое?

Она вздрогнула так, что стакан подпрыгнул на блюдце. Чай разлился еще сильнее и потек по столику, капая на пол, на ее колени, но она не замечала.

— Откуда вы... — голос сел. Она откашлялась. — Откуда вы знаете?

Мужчина уже не смотрел на нее. Он уставился в окно, на черноту, и тихо, монотонно говорил.

— Лицо у тебя такое. Как у тех, кто едет туда, откуда не возвращаются.

Он замолчал. Людмила впилась в него взглядом и чувствовала, как холод поднимается откуда-то из живота, где она столько лет ощущала пустоту. Он скользил выше, к груди, к горлу и сжимал его ледяной рукой.

— Что вы несете? — слишком резко бросила она. — Что значит «не возвращаются»? Там сестра моя живет, деревня обычная...

Она осеклась. А вдруг уже не живет? Мужчина медленно повернул голову и посмотрел на нее. Глаза у него были мутные, с желтизной, как у очень старого человека, который уже почти ничего не видит. Или как у того, кто видит что-то другое.

— Обычная, — печально хмыкнул он. — А ты сама-то в это веришь?

Он встал. Котомку подхватил одним движением, словно она ничего не весила, хотя было видно, что там лежит что-то тяжелое, угловатое. Ботинки его выглядели старыми — кирзовые, облепленные грязью. Но не обычной, придорожной, бурой, — а какой-то черной, жирной, с вкраплениями гнилой травы. И от нее неприятно пахло.

Людмила только сейчас поняла, что разило все время. С того момента, как она села в вагон, хотя мужчины еще здесь не было. Тянуло сыростью, тиной, тем особым запахом, который бывает у стоячей воды, где уже ничего не живет, потому что все сгнило. Она думала, это от туалета, от самого старого вагона. А на самом деле источником являлся он.

— Постойте! — крикнула она, вскакивая. — Кто вы? Откуда вы знаете про сестру?

Но мужчина уже плелся по проходу, не оглядываясь, шаркающей, старческой походкой. Прошел мимо проводницы, которая дремала на откидном сиденье, мимо туалета с железной табличкой, мимо украдкой курящих в тамбуре парней, которые даже не взглянули на него, будто того не существовало. И исчез.

Поезд лязгнул, дернулся и начал тормозить. За окном вдалеке поплыли редкие огни станции — наконец-то показалось нужное ей место.

Людмила стояла в проходе, сжимая в руке стакан с остывшим чаем, и смотрела на пустое сиденье. Там, где только что сидел странный старик, осталась лужица чистой воды, в которой плавал маленький сухой ивовый листик. И запахло тиной так, что запершило в горле.

Она посмотрела на лужицу, и по спине пробежал столп мурашек.

«Галлюцинация? Возможно. Усталость, нервное перенапряжение. Мало ли что может показаться? И про Веру я могла невзначай вслух что-то сказать».

Она потрогала воду пальцем — ледяная.

«Просто совпадение. Старик вышел, а я задумалась и не заметила. А вода... ну, могла пролиться из его бутылки».

Она не поверила в это, но заставила себя так думать.

Поезд остановился. Она схватила свою сумку и почти выбежала в тамбур. На перроне уже было довольно шумно, хоть и рано еще. Фонарь качался на ветру, и тени от него метались, как живые. Она огляделась — никого, похожего на того старика. Прошлась вдоль состава, заглядывая в окна. Проводницы уже закрывали двери. Поезд стоял всего пять минут.

— Женщина, вы выходите или едете дальше? — окликнула ее проводница из тамбура.

— Выхожу, выхожу, — ответила Людмила и сделала шаг от вагона.

Состав тронулся, лязгнул, вздохнул тяжело и пополз дальше. А она смотрела ему вслед, и вдруг в окне последнего вагона, в мутном стекле, увидела лицо. Острое, иссушенное, которое смотрело прямо на нее. Оно проплыло мимо и растаяло.

***

Станция называлась гордо — Мглин-1, — но гордость эта была выцветшая, как сама надпись на облупленной табличке, где буква «г» наполовину облетела вместе с краской. Деревянное здание вокзала, когда-то зеленое, а теперь серое от времени и дождей, стояло, приткнувшись к путям, как старая собака, которая уже не встает, но все еще сторожит пустой двор.

Людмила прошлась по перрону и вдохнула. Воздух здесь был другой. Не городской, не тот, к которому она привыкла за сорок лет в Стародубе, — сырой, с привкусом торфа и еще чего-то, отчего слегка кружилась голова. Или это от бессонной ночи и накрывающей ее паники?

Солнце уже поднялось, но светило как-то неохотно, сквозь белесую пелену. Тени от скамеек и столбов лежали бледные, размытые, будто не решались стать настоящими.

На перроне было по-утреннему людно. Женщины с ведрами, полными зелени — укроп, петрушка, перья лука торчали во все стороны, как зеленые пальцы, тянущиеся к свету. Мужик с мешком картошки, из дырявой мешковины которой сыпалась земля — мелкая, черная, жирная, не то, что песок в городе. Парень в телогрейке, с гитарой без трех струн, сидел на скамейке и курил, глядя в никуда.

Людмила присела на свободную лавочку, поставила сумку между ног и закрыла глаза. Всего на минуту. Просто чтобы перевести дух. Перед ней все еще стояло лицо старика из поезда и лужица воды на сиденье с ивовым листом.

— Семечки брать будешь, голуба?

Она распахнула веки. Перед ней стояла бабка — невысокая, сгорбленная, в черном платке, завязанном так туго, что концы торчали в стороны, как уши у испуганного зверька. Лицо ее покрывали глубокие морщины, похожие на трещины у старой иконы. Глаза смотрели цепко, по-птичьи, и в них плескалось что-то такое, от чего Людмиле стало не по себе.

— Не надо, спасибо, — ответила она машинально.

— Бери, бери, — бабка сунула ей в руки кулек из газеты, теплый еще и пахнущий подсолнечным маслом. — Без денег. Для знакомству.

— Я не...

— Ты, подруга, чай, не из наших? — перебила старуха, присаживаясь рядом, хотя Людмила ее не приглашала. — В Замшелое, поди, направляешься?

Людмила замерла. Второй раз за утро. Откуда они все знают?

— Да, — ответила она осторожно. — Сестру давно не видела. Веру.

Она снова подумала о том, что, возможно, опоздала, а бабка медленно кивнула, будто соглашалась с чем-то своим, давно известным.

— К Верке, значится, — повторила она скрипуче, но со странной мягкостью. — Хороша баба, Верка-то. Душевна. Я яе ишо девчонкой помню. Белобрыса така, все по грибы бегала с Федькой да робятами. А опосля он, горемычный-то, под колеса Подледному попал. Жалко парня. Всего-то пятьдесят годочков было, а ушел рано. А Верка молодец, в Замшелом и осталася. Ты ей передай, пущай свечку поставит за упокой. За всех, кто в Повитухином Логе лежит.

— За кого?! — оторопела Людмила и отшатнулась невольно. — Что значит — «за всех»? И в каком еще Логе?

Бабка же посмотрела на нее долгим взглядом. Глаза у нее были почти белые, но в самой глубине, в зрачках, горели две черные точки, как угольки, которые никак не хотят гаснуть.

— За тех, кто не дошел, — сказала она просто. — За тех, кто ушел и не вернулся. За детей, что не народилися. За матерей, что не дождалися. За всех, кто в трясине лежит и покоя не знат. Вера должная смекнуть. А ты... и ты тож.

Она легко поднялась и пошла, не оглядываясь, вдоль перрона, шаркая разношенными калошами. Прошла мимо мужика с картошкой, мимо парня с гитарой, и вдруг — исчезла. Просто растворилась в утреннем воздухе, за рядами скамеек, за бабками с семечками, которые продолжали торговать, не замечая ничего странного.

Людмила вскочила. Сжала в руке кулек с семечками. Хотела окликнуть и побежать следом. Но тут за углом, со стороны шоссе, взревел мотор, и на привокзальную площадь вполз автобус. Старый облезлый «пазик» с мутными фарами и заляпанными грязью стеклами. На лобовом стекле красовалась табличка, приклеенная синей изолентой: «Замшелое». Дверь открылась с таким вздохом, точно автобус только что пробежал марафон и теперь умирает.

— По Замшелому есть кто? — крикнула кондукторша, довольно молодая еще женщина лет сорока, с красным лицом и сигаретой в зубах. — Садимся, садимся, через пять минут отправляемся!

Людмила схватила сумку и почти побежала к автобусу. Обернулась на прощание на перрон — и замерла.

Там, в самом конце, у туалета с облупившейся табличкой «М» и «Ж», стояла та самая старуха и смотрела на нее. Медленно подняв руку, она перекрестила Людмилу на дорогу.

— Едете? Так, заходите, женщина! — гаркнула кондукторша. — Я долго ждать не буду!

Людмила вскочила в автобус, чуть не споткнувшись о высокую ступеньку. Внутри пахло бензином, потом и чем-то сладковатым, как от засохших цветов. Сиденья были обиты дерматином, кое-где продранным, а из дыр торчала грязная серая вата.

Она прошла в конец и села у окна. Рядом никого не было — автобус заполнялся медленно. Вошли две бабки с авоськами, неопрятный мужчина с большой коробкой и молодая пара с ребенком, который сразу тонко и противно заревел. Кондукторша проверила билеты и хлопнула ладонью по железу:

— Трогай, Петрович!

Автобус дернулся, чихнул выхлопной трубой и покатил по разбитой дороге. За окном поплыли окраины Мглина — частные дома с палисадниками, где доцветали запоздалые георгины, гаражи-ракушки, покосившиеся заборы. Потом дома кончились, и началось поле.