Починка ноги прошла вполне успешно. Гарри с превеликим удовольствием даже разделил улов в виде ирландского виски с остальными желающими, проявив чудеса этики, не посвятив остальных в истоки его происхождении. Даже Алиса, Селин и Мария присоединились к охотникам до горячительных напитков, под бурные улюлюканья соратников, и пусть, как говорится, за завтраком пьют либо аристократы, либо дегенераты. Мои соратники явно не из числа вторых. И настали счастливые дни, когда моим союзником не приходилось страдать от голода и жажды, бывшие своего рода праздником. Мы с удовольствием выбирались днем на охоту и рыбалку, принося мелкую дичь и парочку карасей к ужину, собирали дрова в окрестностях, отправлялись на прогулки к близлежащим ручьям, чтобы наполнить канистры водой, для очистки которой у нас теперь были сорбенты. Вечером собирались у костра за приемом пищи, рассказывая истории, играли в странные настольные игры, в которых мне порой просто запрещали участвовать: соревноваться с искусственным интеллектом было невозможно, если речь шла о загадках или попытках объяснить слово, употребляя только его синонимы.
Зато Алиса всегда с радостью прибегала к моим неимоверным познаниям во всех областях: она была четко уверена, что, каким бы безумным не стал мир, дети должны получить хотя бы подобие образования. И пусть Джессика и Джейкоб были не в восторге от утомительных уроков математики, правописания, естествознания и литературы, но они определенно делали успехи. За те полтора года, что они провели вместе с нами, дети хотя бы научились писать без ошибок, щелкали сложные примеры с двумя переменными и логарифмами, как орешки, во всю цитировали Шекспира и Бронте, давая фору некоторым взрослым. Джессика была практически на три года младше своего брата, но конкуренция с Джейкобом и желание во всем быть лучше «противных мальчишек» не позволяли ей уступать.
Мне и самой эти занятия приносили истинное удовлетворение, пусть чаще я связывала это с заложенной программой: до всего этого безумия андроиды не редко становились хорошими учителями, заменив людей. Я могла часами читать вместе с ними книги, которые на черном рынке отдавали за бесценок. Знания теперь никому не были нужны, единственным, что могли позволить себе мятежники, так это позаботиться об удовлетворении хотя бы своих базовых потребностей. Сложно даже представить, что когда-то люди ходили в театры, устраивали литературные вечера, смотрели фильмы, сидя у камина, делали открытия и продвигали науку. Всего этого не стало, человечество все просрало. Говорят, что в городах, где правит элита, но в которых нет места мятежникам, все еще остались крупицы цивилизации и культуры.
Хотела бы я посмотреть на этот мир, в своих смелых мечтах грезила о том, что когда-нибудь, не из архивов заложенной в меня памяти, а воочию смогу увидеть театры, концерты, познакомиться с великими писателями, композиторами и художниками, проникнуться творчеством, насладиться всем тем прекрасным, что когда-то было важной и неотъемлемой частью жизни человечества. Быть может, если бы не ошибка, допущенная при моем создании, то я смогла бы стать частью культуры, смогла бы спокойно жить в этом прекрасном мире наравне с людьми. Но была бы я тогда собой? Имело бы для меня это хоть какое-то значение, когда единственной целью моего существования было бы служение своему владельцу? Ответов на эти вопросы у меня не было, но что-то мне подсказывало, что едва ли мне было дело до культурного наследия. Нас создавали не для того, чтобы мы наслаждались своим существованием, чтобы имели свое собственное мнение. Безропотность и покорность – главные догмы, которым мне стоило следовать. Хорошо, что это у меня никогда не получалось.
За высокими стенами больших городов жизнь была другой, совсем не такой, какой я хотела бы ее видеть. В те редкие моменты, когда я позволяла себе подключаться к глобальной сети, рискуя режимом инкогнито, я с разочарованием узнавала, что едва ли в относительной сытости и безопасности люди были счастливее, чем мои союзники в этом подземелье. Теперь не только андроидам, но и обычным гражданам приходилось жить по четким правилам, многократное отступление от которых грозило лишением всех привилегий. А что может быть хуже для человека, привыкшего помыкать другими, распоряжаться ими, как собственностью, чем переход из класса «хозяина» в ранг «слуги»? И пусть это называли социальными статусами, банальным разделением на классы, но для меня тяжелый труд, который выполняли низшие слои за гроши, за еду и кров, иначе, как рабство, нельзя было облечь в любой другой термин.
С исчезновением андроидов жизнь изменилась для всех. Рабочих рук, как и средств для оплаты их труда, не хватало. Земель, пригодных для выращивания провизии и разведения скота, после ядерной войны было ничтожно мало, и это был замкнутый круг.
Отчаявшиеся, потерявшие работу и достаток из-за андроидов люди не сразу стали безропотными рабами. Чтобы сварить лягушку живьем, нужно медленно нагревать воду, а не бросать ее в кипяток. Поначалу им достойно платили за грязную и опасную работу, пытались как-то обезопасить от вредного воздействия радиации, когда отправляли рекультивировать земли наравне с оставшимися в обиходе андроидами первых двух поколений. Те, кому повезло чуть больше, прислуживали в домах власть имущих, имея вполне достойные условия существования. Но относительное благополучие продлилось недолго. Через полгода стало понятно, что ни один городской бюджет не способен удовлетворить растущие потребности привыкших к вольготному существованию бывших владельцев андроидов, которым теперь приходилось платить за работу своей обслуге куда больше, чем они были готовы себе позволить. О том, что, оказывается, работа в полях, на стройках, в смердящих радиацией шахтах и развалинах, тоже требует постоянных немалых вложений, естественно, вспомнили слишком поздно.
Можно было пойти по легкому пути, просто запустив печатный станок, бросить в оборот еще больше денег. Да только кто смог бы прокормить растущее в своем количестве население планеты, если для этого пришлось бы еще больше работать в зараженных радиацией полях, еще усерднее разгребать разрушенные постройки, неустанно восстанавливать инфраструктуру. Я не знаю, был ли выбор у тех, кто стоит у руля, но, похоже, пойти по пути усмирения аппетитов тех, кто не привык сдерживаться, они не посчитали нужным. Или просто испугались за свою собственную шкуру. Всего за пару месяцев жалких попыток успокоить растущее недовольство среди тех, кому навешали ярлыки «слуги», выполняющих свои обязанности за гроши и не имеющих практически никакой возможности выбраться из этого социального статуса, общество окончательно раскололось на две части: рабов и их рабовладельцев и не согласных со своей участью мятежников.
И это стало очередным шагом назад на пути развития цивилизации. Те, кому хватило силы воли и смелости, покинули большие города, став ненавистными изгнанниками, которых всеми силами пытались вернуть на их место прислуживающие элитам миротворцы. Хотя, едва ли их вообще стоило так называть, ведь кроме растущей озлобленности и разрозненности они не добились ровным счетом ничего, не говоря уже о каком-то там эфемерном мире. Гетто, в которых обосновывались люди, жаждущие хоть какого-то подобия свободы, были бельмом на глазу для власть имущих. Поначалу пытались уничтожить такие поселения в зачатке, выжечь напалмом, но это лишь усугубляло и без того шаткое положение правительств. Оставшиеся слугами люди видели, что для их предводителей их жизнь не стоит ровным счетом ничего. Отток беженцев из больших городов только усилился, вынуждая властей оставить мятежников в покое, наспех возводя высокие стены вокруг своей обители, якобы, чтобы защититься от набегов избравших иной путь мятежников, хотя, на самом деле, пытаясь удержать драгоценную рабочую силу в узде.
Социальные статусы и ранги были четко поделены, рождаемость контролировалась, передвижения между городами были сведены к минимуму. Об оставшихся на свободе, пусть и каждый день сражающихся за свое существование людях даже говорить было нельзя. О них просто предпочитали молчать, лишь иногда пичкая новостями о разразившихся в каких-либо из гетто эпидемиях, перестрелках и кровавых бойнях. Рабы должны были четко уяснить: их незавидная участь в сто крат лучше той, на что они могут себя обречь, рискнув пересечь границы города и отправившись на поиски лучшей доли. Путешествия, круизы, обмен культурными ценностями и достижениями науки были под тотальным контролем правительств. Ничто не должно было пошатнуть хлипкий баланс. Люди должны думать лишь об удовлетворении своих базовых потребностей, не задаваться лишними вопросами, о какой вообще культуре в таких условиях может идти речь? Управлять голодными и глупыми куда проще, чем думающими и стремящимися к лучшей жизни. Это был путь в никуда, за три года скитаний я это четко уяснила.
И пусть моим союзникам приходилось нелегко, каждый день мы должны были бороться за свое право жить так, как хочется, а не по указке властей, но у нас, кажется, было куда больше, чем у всех, кто жил за высокими стенами. Мы были свободны, могли позволить себе сменить место жительства, увидеть хотя бы часть окружающего нас прекрасного мира, упиваясь воспоминаниями, надеждами на то, что когда-нибудь все вернется на круги своя, возведенные баррикады рухнут, и человечество снова научиться жить осознанно, считаться с мнением и желанием любого, независимо от его социального статуса.
Зима еще не вступила в свои права, пусть все чаще по утрам мы видели на засохшей траве иней, и изо рта моих союзников шел пар, а холодные дожди стали бессменным спутником нашего существования практически каждый день. Но к обеду выглядывающее из-за тяжелых облаков солнце согревало землю, и становилось даже жарковато. Такие перемены погоды были заметны только людям, конечно же: мне было все равно на смену сезонов, ровно, как и на перепады температур. Мое бионическое тело было создано и рассчитано так, чтобы я могла работать и приносить пользу даже в экстремальных условиях Арктики или Долины смерти. Хотя проверять, как поведут себя там мои суставы и бегущая по венам биожидкость, я бы все-таки не рискнула. После просчетов с моими поломанными алгоритмами остался какой-то налет сомнений по поводу компетентности разработчиков.
Поэтому можно сказать, что я вместе со всеми радовалась затяжной осени и обилию мелкой дичи в окрестностях: так с разменными монетами для бартера спустя три недели после вылазки в гетто, когда я раздобыла сустав для своей ноги, проблем не возникло. Встретив ранним утром Гарри, Нейта, Марию и Габриэля, вернувшихся с новой порцией сорбентов, консерв и макарон, после плотного завтрака я занималась с Джессикой и Габриэлем, пока все остальные мирно спали. В такие пасмурные дни, когда из-за последствий тревожной ночи бодрствовали только мы трое, в тоннеле было непривычно тихо, но зато ничто не отвлекало детей от учебы. И когда усидчивость и терпение Джессики и Джейкоба подошли к концу, проснулась Мария, предложив пройти проверить силки на пути в гетто, до которых в ночи ход не дошел.
Вечернее небо затянуло тяжелыми серыми тучами, моросил мелкий дождь, девушка плотно куталась в свою куртку, но не жаловалась. Я мало была осведомлена какими-либо подробностями о прошлом Марии. В памяти всплывали только обрывки фраз о том, что когда-то она была военной, что и без лишних объяснений было очевидным. Крепко слаженная, с развитой мускулатурой и отточенными чуть ли не до совершенства рефлексами и реакциями Мария совершенно точно была либо среди блюстителей правопорядка, либо в военном взводе, либо просто прошла тяжелую школу жизни, хотя с ее строгостью и безоговорочным потаканием правилам последнее едва ли было близко к истине. Эта смуглая девушка с пронзительными карими глазами и роскошными, черными, как смоль, волосами, которые всегда были заплетены в тугую косу, была, наверное, самой молчаливой из всего клана, предпочитая беспечной болтовне действия. И потому я была удивлена, когда спустя час пути в гордом молчании она первой нарушила тишину.
– Знаешь, все становится только хуже, – глядя себе под ноги, буркнула Мария.
– Все не так уж и плохо. У нас есть крыша над головой, еда, вода и теплая одежда, чтобы пережить зиму, – улыбнувшись, ободряюще скандировала я.
– Да я не об этом, – с тоской посмотрев мне в глаза, пробормотала девушка. – Гетто приходит в упадок, провизии становится все меньше, а плата за нее – больше. Да и люди там… Скажем так, элементарное воспитание и манеры сходят на нет. Мы постепенно превращаемся в животных.
– Если ты о похотливых мужланах в гетто – то можешь не рассказывать. Но, пожалуй, к этому стоит давно привыкнуть. Что с них взять, – подмигнув своей спутнице, отрешенно бросила я.
Наткнувшись на силки, расставленные в проплешине кустарников, я наклонилась, чтобы наверняка убедиться в своих догадках: они были пусты. Ну ничего, по пути их должно быть еще как минимум восемь.
– Дело ведь не только в них, в мужланах, как ты их называешь. Когда я ушла из взвода миротворцев, покинула городские стены, я верила, что таким образом проявляю свое несогласие, демонстрирую протест и то, что я готова бороться за нечто большее, чем жалкое существование, которое мы теперь влачим. Я оставила свою семью, разбила сердце своему отцу, который был бесконечно горд, что его единственная дочь подала достойный пример своим младшим братьям, продолжив семейную традицию военного ремесла. А все для чего? Когда-то я надеялась, что со временем все наладится, изменится в лучшую сторону, но все происходит в точности, да наоборот. Мне кажется, что однажды нам просто придется сдаться и вернуться за городские стены. И все было тщетно.
Ошарашенная непривычно длинным монологом от такой молчаливой особы, я даже не рискнула ее перебить, хотя вопрос буквально сжирал меня изнутри.
– Так ты была миротворцем? Серьезно?! Ты?! Которая мутузит и колотит своих бывших сослуживцев так, будто они отняли вафельный рожок у ребенка?!
– Представь себе. У меня даже до сих пор лежит в закромах тоннеля пара комплектов серой миротворческой униформы, которую я трепетно храню, как собака на сене. И выбросить жалко, и самой уже не нужно, – горько буркнула Мария, одарив меня грустной улыбкой.
– У меня сейчас буквально произошел разрыв шаблона.
И это была чистая правда. Трудно представить, сколько среди тех миротворцев, с которыми мы всегда бились не на жизнь, а на смерть, тех, кто на самом деле действует только исходя из приказа вышестоящего руководства, игнорируя собственные суждения и намерения жить в лучшем мире.
– Ты себе даже не представляешь, в каком ужасе от самой себя я сама была в первое время. Как старший ребенок в семье, где династия военных насчитывала чуть ли не с десяток поколений, беря свое начало еще до времен первой мировой, я, к сожалению, родилась девочкой. К сожалению, потому что еще долгое время мои родители не могли завести еще «нормальных» детей, мальчиков. Мои двое младших братьев родились, когда мне было уже десять и тринадцать соответственно, и потому мне казалось, что иного выхода, кроме как показать им пример, у меня просто не было. Не знаю, заложены ли такие сведения в твою память, но сражаться с мужчинами на их поприще ой как нелегко. Но, скрипя зубами, игнорируя сотни насмешек и предрассудков, я дослужилась до командира взвода, стала предметом гордости для отца. Меня ждало блестящее будущее…, – Мария тяжело вздохнула, отведя взгляд в сторону, словно придавшись каким-то болезненным воспоминаниям.
Мне было горько видеть ее такой. Уровнем проявления каких-либо эмоций Мария всегда была больше похожа на андроида, чем на человека, что, пожалуй, оправданно для вышколенной строгой дисциплиной и устоями военной. И потому сейчас я даже не могла подобрать слов.
– Так почему же ты ушла?
– Не смогла так больше. Струсила. Когда началась вся эта заваруха, какое-то время я еще могла терпеть нелепые приказы. Но потом мне пришлось сражаться против собственных друзей, соседей по школьной парте, просто соседей, которые были не согласны с навязываемыми устоями. Я верила, что своим протестом помогаю им, что вместе мы сможем чего-то добиться. И теперь мне кажется, что все было напрасно. Я только надеюсь, что не встречу однажды среди миротворцев отца или, упаси Господи, Диего, старшего из моих младших братьев, которому сейчас девятнадцать…
– Мне так жаль, Мария, но…, – отрешенно пробормотала я, но тут же осеклась. Мои визоры засекли три тепловых излучения, идущие нам навстречу. – Там кто-то есть.
Инстинкты девушки не заставили себя долго ждать. Выхватив из-за пазухи пистолет, она заняла боевую стойку, усиленно вглядываясь в пелену дождя. Я с облегчением вздохнула, когда смогла разглядеть разношерстные одежды неожиданных гостей на нашем пути: по крайней мере, это не вооруженные до зубов миротворцы во главе с Преследователем, но все равно приятного мало. Сбежав прямо сейчас, мы рискуем привести их прямиком к нашему убежищу. Оставалось только ждать, надеясь, что это такие же заплутавшие беженцы. Но, чем ближе три силуэта подходили, тем меньше было надежды на благоприятный исход: странный отряд возглавлял никто иной, как те самые пьянчуги из прилавка с запчастями андроидов, Бобби и Скотти, и еще один мужчина, которого я, кажется, тоже видела в гетто.
– Что бы они не сказали и не сделали, мы ни в коем случае не должны привести их в тоннель, – процедила сквозь зубы Мария, словно прочитав мои тревожные мысли.
Я кивнула, в голове уже просчитывая возможные варианты развития событий. И результаты мне, мягко говоря, не нравились.
– Так, так, так, кто тут у нас, – расплывшись в жеманной гнилой улыбкой, бросил Скотти. – Такие красотки и без охраны.
Зайдясь противным хриплым хохотом, двое его товарищей окружили нас, сверкая лезвиями ножей в их руках. Сам же Скотти достал из кобуры за спиной дробовик. Где он вообще откопал эту рухлядь?!
– Опусти пистолет, дорогуша, мы пришли с миром, если можно так сказать, – прохрипел Скотти, переглянувшись со своими друзьями, обнажившими такие же прокуренные гнилые улыбки.
– Что вам нужно? – я попыталась вступить в диалог, хотя искренне сомневалась, что это хоть как-то поможет улучшить ситуацию.
– Понимаешь, крошка, – обойдя вокруг меня, поигрывая предохранителем оружия, противно пробормотал Скотти. – Мы тут с друзьями покумекали и решили, что со своими обязанностями кухарки ты вполне можешь справиться сама. Отдайте нам андроида, которого вы наверняка так и не смогли починить, и никто не пострадает. Наверное. Если ты, конечно, сама не захочешь повторить наше скромное рандеву. Или не захочешь. Быть может, твоя подружка тоже пожелает присоединиться, мы не против, а даже за.
Парочка его друзей снова зашлась тошнотворным хохотом, плотоядно глядя на нас с Марией. Я буквально каждой клеточкой кожи чувствовала эти раздевающие нас до гола взгляды.
– Мы не можем его отдать. Самим пригодится, – буркнула Мария, сняв пистолет с предохранителя.
– Ну же, девочка, ты же сама видишь, что шансы не равны, – обиженно пробормотал Скотти, который, похоже, был предводителем этой банды, потому что остальные предпочитали отмалчиваться. – Даже если ты рискнешь выстрелить и даже попадешь в кого-то из нас, если кто-то из нас сегодня ночью не вернется в нашу скромную обитель без андроида целый и невредимый, то уже завтра наши закадычные друзья бросятся на наши поиски. И я тебе зуб даю, они обрыщут здесь все, камня на камне не оставят, пока не найдут остальных ваших дружков, которые есть, мы знаем, мы ведь следим за каждым, кто входит и выходит за ворота гетто. Ну так как, опустишь оружие, или подставишь шкуры ваших трусливых хахалей под удар?
О проекте
О подписке