Через час они домчали до Остии. Эдуардо снял номер в отеле, чтобы Лючия могла спокойно принять душ и переодеться к ужину, и сел в одно из кресел, развернув его спинкой к ванной комнате, чтоб никого не смущать. Когда Лючия позвала его помочь с застёжкой, он не ожидал увидеть её с платьем в руках и даже без белья – Лючия пыталась высвободить край тонкой ткани, застрявший в молнии. Видит бог, он честно боролся все эти три года, устыдившись, что поставил себя в дурацкое положение перед Антонио. Он поклялся перестать преследовать его жену и только соблюдал данное самой Лючии обещание всегда быть рядом, если понадобится. Свёл общение почти к нулю. Но видеть её так близко, слышать её запах, касаться её рук и не чувствовать себя мужчиной – сам Всевышний не мог бы требовать такой жертвы, это было выше всяких сил.

Лючия не сопротивлялась, наоборот, а Эдуардо было очень важно убедиться, что она разделяет его желание. Значит, эти три года он ждал не напрасно, и теперь всё будет совсем по-другому.

Другим было действительно всё. После всего пережитого Лючии хотелось удовольствия прежде всего для себя, эгоистично, бесстыдно, резко… И Эдуардо после трёх лет разлуки хотел того же – только отдавать, только насыщать её голодную плоть, наполнять собой, не давая шанса проголодаться снова… В этот раз они совпали, как две части хитрого древнеримского кольца-головоломки, после долгих бесплодных усилий новичка вдруг попавшие в знающие ловкие руки.

В Рим вернулись только утром понедельника с чётким осознанием, что жизнь их обоих кардинально поменялась.

Бизнес галереи Кастеллани тоже претерпел тем летом большие изменения. Тогда они думали, что контакты с Кипром прерваны очень надолго, и Антонио пытался перенаправить усилия в новое русло. Одновременно вёл переговоры с университетами Болоньи и Рима, для студентов которых он периодически читал лекции по Итальянскому Ренессансу, о возобновлении курса. В Болонье давно были готовы видеть его штатным профессором, но по искусству античности, а сейчас как раз освободилась вакансия, подходившая Антонио, как перчатка. Что ж, от Флоренции до Болоньи всего полтора часа на машине, их второй галерее тоже не помешает внимание патрона, но ему претит идея проводить так много времени вдали от Лючии и детей.

Лючия, сгорая от стыда и почти ненавидя себя, уверила мужа, что в новых условиях Болонья – просто идеальное решение. А в выходные она сможет привозить детей во Флоренцию – это же как раз на полпути. В их римской галерее она справится, тем более что… ей сейчас как раз не помешало бы побыть одной… Некоторое расстояние пойдёт им только на пользу.

Почему ей показалось, что Антонио согласился слишком легко? Даже с облегчением? Но думать об этом было некогда. Эдуардо был готов молчать до Рождества, но его очень мучило, что они ничего не сказали Антонио сразу по приезде. А Лючия не понимала, готова ли она всё поменять, и если да, то на каких условиях, ведь у них с Антонио дети…

На Рождество Антонио вернулся, и Лючия поняла, что с лета изменилась не она одна. Всё это время Антонио продолжал вести привычный образ жизни, несколько раз за прошедшую осень устраивал в их флорентийском доме шумные вечеринки, от участия в которых она отговаривалась занятостью в галерее. На вопрос, должен ли он отменить веселье, Лючия горячо возражала, каждый раз напоминая мужу, что больше его не ревнует, хотя любит сильнее прежнего. Антонио в своей обычной манере начинал сокрушаться, что, очевидно, ревновать теперь должен он, но за шутливым тоном Лючия уже улавливала грусть. Не обиду, а именно грусть.

Эти несколько месяцев врозь действительно были хорошей идеей. Они оба успокоились. Муж сам предложил сесть и обсудить, как действовать дальше, словно то, что им предстоит расстаться, было уже делом решённым. У Лючии будто камень с души упал. Антонио снова просто взял и решил задачу, не требуя никаких объяснений. Да она тогда и себе не могла ничего объяснить, знала только, что хочет чего-то другого.

Хочет ли она развода прямо сейчас? Нет, упаси Господь: дети, родители, бизнес, галерея, клиенты – столько скандалов сразу она не выдержит, для Италии развод до сих пор страшней чумы.

Хочет ли разделить бизнес? Тоже нет, и она надеется, что они будут продолжать работать вместе, даже если разведутся – они прекрасная команда.

Хочет ли жить вместе с… Ну о чём ты, мы же взрослые люди, на всё нужно время, может, через несколько лет, когда вырастут дети.

Даёт ли она свободу Антонио? Ты всегда был свободен, ты же знаешь, но спасибо, что учитывал мои причуды… Конечно, делай, что сочтёшь нужным…

Естественно, никто ничего не афиширует.

Да, так и есть, – семья остаётся семьёй, делаем общее дело, растим детей, просто теперь не спим вместе. Идёт?

Ну и отлично, давай я тебя обниму! Близкие. Родные. Навсегда…

Вот и всё. Когда на рождественский обед приехал Эдуардо, муж предложил ему аперитив и на пять минут увёл в библиотеку. Остальные гости и не заметили, да и мало ли какие дела у антиквара с его давним клиентом. Оба вышли к столу растроганными, а у Эдуардо глаза были чуть ли не на мокром месте. Антонио был всё-таки мастер разрешать неловкие ситуации.

Следующие четыре года прошли именно так, как они и договорились. Антонио преподавал в Болонье и Риме, курировал в основном галерею во Флоренции, вместе с Лючией они продолжали выезжать в Лондон, расширяли бизнес по всему Средиземноморью, только Кипр пока оставили в стороне. Дети росли, купаясь в любви и внимании обоих родителей, разъезжая между Римом и Флоренцией.

А потом Антонио пригласили в СССР, в Москву, в самый престижный советский университет. Было бы глупо отказаться. Детям был обещан Ленинград, бывший Санкт-Петербург, на какие-то белые ночи, а на Рождество, как всегда, они все собрались в Риме.

Тогда-то Антонио и объявил, что готов к разводу. Лючия понимала, что рано или поздно они к этому придут, но всё-таки сообщение застало её врасплох. Конечно, всё это время у него были какие-то женщины, с кем-то из них она была знакома, но развод? Она снова ощутила забытую, казалось, ревность, но справилась с собой, и вскоре мимолётное тоскливое чувство отступило. В конце концов, она счастлива с Эдуардо, нельзя быть такой собственницей.

Они с Антонио наведались к адвокатам и запустили процесс. Антонио сразу дал понять, что для неё и детей не изменится ничего, что при любом раскладе он позаботится о будущем Паоло и Кьяры-Лу, но хотел бы быть честным в новых отношениях.

Летом стало ясно, что в Италию Антонио вернётся уже не один. Эдуардо воспринял известие с непростительным энтузиазмом – так и не привык за четыре года, что конкурировать с Антонио ему больше не нужно. Дети хлопали в ладоши. Они с Антонио постарались на славу – Паоло и Кьяра-Лу вполне в духе семидесятых приняли спокойно и её нового спутника жизни, и не могли дождаться знакомства с новой пассией отца. А вот Лючия с Арто ворчали. Непонятно, чего ожидать от этой русской тёмной лошадки, которая на двадцать с лишним лет моложе профессора. А когда Антонио поставил их перед фактом, что она тоже будет работать в галерее, подозрения Лючии только окрепли.

Арто встретил их в аэропорту и сразу отвёз в галерею – Антонио окончательно перебрался туда как раз после Рождества, и Арто к лету привёл квартиру над офисом в надлежащий порядок. Но на расспросы, что там за новая фифа, да как выглядит, да как разговаривает, Арто лишь хмуро отмалчивался и пожимал плечами, чем вконец разозлил Лючию. Но вроде хоть по-итальянски говорит, и то хорошо.

Ближайшие выходные они с Эдуардо и детьми проводили во Флоренции и разминулись там с Антонио и его пассией буквально на несколько часов, а потом те улетели в Лондон, и знакомство пришлось отложить до их возвращения. За неделю Лючия почти успокоилась и решила, что должна помочь бедняжке освоиться в новой обстановке – она слышала, что моды в Советской России попросту не существует, и боялась даже представить, как одета простая русская студентка.

В понедельник она приехала в галерею прямо к открытию.

Антонио уже был занят с какой-то клиенткой, судя по всему, венецианкой или неаполитанкой, очень красивой и молоденькой. Белая рубашка, чёрные укороченные брючки-дудочки, бежево-оранжевые мокасины Феррагамо, перекликающиеся с длинными рыжими волосами…

Лючия прошла в мастерскую положить сумку, вернулась в зал через минуту и подошла поздороваться и спросить, какой сварить кофе для покупательницы.

Хорошо, что не успела открыть рот!

– Доброе утро, дорогая, познакомься, это синьорина Реджина Росси, я как раз показываю ей фронт работ, раз уж она будет помогать нам в галерее.

Синьорина с улыбкой повернулась к Лючии.

– Синьора Лючия, я так рада! Надеюсь, что смогу быть полезной.

– Доброе утро, синьорина! Что ж, наслышана и счастлива убедиться: слухи о вашей красоте не преувеличены. Антонио, дорогой, ты превзошёл сам себя!

– Синьора Лючия, вы очень добры! Я как раз спрашивала Антонио, чем я могла бы здесь себя занять в первую очередь. Как вы думаете?

Надо же, у этой девчонки превосходный итальянский. А вот зачем Лючия соврала? Наслышана она, как же. Антонио молчал как рыба, сколько она ни выспрашивала.

Ну ничего, пусть думает, что Антонио с ней по-прежнему близок и делится важными вещами. Лючии потребовалось всё её самообладание, чтобы продолжать беседу.

– Синьорина Реджина вполне могла бы заняться каталогами, как ты считаешь, дорогой? Я покажу, какая у нас тут система, но, возможно, свежим глазом…

– Ну, если система работает без перебоев уже много лет, зачем её менять? Лучшее – враг хорошего, у вас ведь тоже так говорят?

А она совсем не глупа, эта синьорина Реджина. Может ли это впоследствии стать опасным? И красива, дьявол её забери! Стройная, ни граммулечки лишней!

Лючия раздражалась, не желая признаваться даже самой себе, что опять чуть ли не ревнует. Сама она борется с лишним весом много лет, с момента рождения детей, а этим девицам всё даётся без видимых усилий. Где справедливость, спрашивается? Ну ничего, в своём деле Лючия пока любых молоденьких за пояс заткнёт, всем придётся у неё на посылках побегать.

И Лючия начала с большими предосторожностями вводить новенькую в курс дела, не отказывая себе в удовольствии изредка её шпынять, правда, исключительно по делу. Ну, почти…

Но не прошло и месяца, как ей пришлось признать, что «свежая кровь», новая молодая энергия бизнесу только на пользу. Шёл горячий сезон, в галерее толпились туристы, Реджину всё чаще отрывали от каталогов, потому что не хватало рук в магазине. Лючия уже убедилась, что по-английски та говорит немногим хуже, чем по-итальянски; что с покупателями помоложе явно быстрее находит общий язык именно Реджина; что вообще ей, Лючии, стало гораздо легче и приятнее работать – Реджина создавала вокруг ощутимое поле дружелюбия и поддержки. Не спорила, всегда прислушивалась к советам Лючии, а если и выдавала какую-то свою мысль – всё было по делу и вполне в духе галереи Кастеллани.

Сам Антонио носился с новенькой как с писаной торбой, но тоже для пользы дела, объясняя девчонке основы продаж и люксовый маркетинг. Лючии и самой не мешало вспомнить азы, с её безбрежным характером держать себя в рамках с капризными клиентами ей не всегда удавалось, как Антонио ни просил.

Он всё время повторял, что самое страшное в их бизнесе – это даже не чрезмерная жадность и отсутствие гибкости и понимания клиента, а агрессивный маркетинг. Потому что он чаще всего – одноразовый. Даже если покупатель прогнётся раз, он больше не вернётся. Никто не любит чувствовать себя использованным. Запрещённые приёмы – «Это для вас слишком дорого!» – никогда, что за удар ниже пояса! Даже техасцам, даже арабским шейхам – не надо! И уж тем более не надо так говорить людям, которые выглядят слишком просто и недорого одетыми. Если это небогатый человек, который решился на дорогую покупку, может быть, всего один-два раза в жизни, – сделай так, чтобы у него остались об этом самые лучшие воспоминания. Это главное, для чего мы работаем. Создаём людям прекрасные воспоминания.

Ну и среди людей с деньгами не редкость устраивать себе изощрённое развлечение – доставать надменных лавочников и их помощниц, ещё более надменных вчерашних деревенских девочек, нашедших себе чистенькую работу в городе и приобретших первые признаки внешнего лоска. Ковырнуть аккуратно эту тонкую оболочку притворной вежливости и наблюдать, как из-под неё вылезают вечно голодные зверьки неудовлетворённого тщеславия и агрессивного невежества. Заставить выказать открытое презрение, а затем открыть кошелёк, набитый купюрами, насладиться эффектом и оскорблённо покинуть лавку. Или даже сделать покупку – почему бы не совместить приятное с ещё более приятным – и наблюдать, как на их лицах снисходительное нетерпение и досада сменяются льстивым подобострастием. Так что со всеми – ровно, с улыбкой, приветливо, уважительно, дружелюбно.

Девчонка слушала с горящими глазами, записывала, запоминала, применяла свежеполученные знания с большим энтузиазмом, и, кажется, совершенно не пыталась никоим образом с ней соперничать.

И Лючия сдалась. Она так устала за эти последние несколько лет подгрызать себя из-за Эдуардо, так утомилась от вечного благородства Антонио, что сама уже была готова сосватать ему кого-нибудь из общих знакомых. А тут не только проблема решилась, и они с Антонио теперь снова были на равных, но и Реджина ей со временем стала глубоко симпатична. Если бы это не смотрелось уже совсем дико, Лючия не против была назвать её своей подругой. Самое смешное, что и Реджина была только за.

Они полюбили совместный шопинг и часто после него отправлялись куда-нибудь на кофе или на бокал просекко. Иногда за Лючией заезжал Эдуардо, тоже втайне благодаривший Бога за появление Реджины. И тогда оба исчезали, посылая Реджине воздушные поцелуи, чао-чао. А иногда Антонио привозил детей, и они ехали обедать всей большой семьёй, и Лючии уже казалось, что по-другому и быть не может. А главное – по-другому она не хочет.

Её пасьянс сошёлся.